26/12/2009 13:05
МАРТЫНОВА: Сегодня будем беседовать на сказочные темы, в свете того, что, того и гляди, с нами случится Новый Год, и сегодня эфир наш будет построен несколько иначе, в отличие от предыдущих наших программ в "Правилах игры". Мы, безусловно, поговорим о правилах игры в сказку, поговорим о том, как сказка живет в человеческом сознании, что она с ним делает, и вообще, нужна ли сказка современному москвичу, который в большой части еще не занят зарабатыванием денег, и остальное время тратит на то, чтобы их потратить. Но, тем не менее, как выясняется, и мы с вами это, думаю, что в процессе передачи поймем, что сказка существует не только для детей, и пишется не только для детей. И зачем она нужна взрослым, казалось бы, людям, постараемся понять в процессе программы. А пока выслушаем игровое напутствие на эфир.
"Поскольку философия рождается из благоговейного трепета, философ, так или иначе, всегда влюблен в мифы и поэтичные сказки. Поэты и философы в равной степени исполнены изумления". Святой Фома Аквинский, великий философ, теолог, схоласт.
МАРТЫНОВА: Вот, что говорит нам старина Аквинский. Сергей Анатольевич, скажите, пожалуйста, вы, как человек, который двадцать последних лет пишет сказки... Начнем с биографического вопроса. С чего вдруг вы начали писать сказки, будучи педагогом по образованию?
СЕДОВ: Да, это вопрос.
МАРТЫНОВА: Ну и тем не менее.
СЕДОВ: Вообще, на вопрос, почему произошло то или иное...
МАРТЫНОВА: Отвечать затруднительно?
СЕДОВ: На мой взгляд, все на свете просто происходит. Когда мы начинаем думать, почему это произошло, то мы просто придумываем цепочку мыслей, которая произвольна и нами выбирается, как причина. А на самом деле, все является причиной всего. Эту цепочку можно рассказать. Первым делом, когда я учился в школе, я думал, что я физик. Был такой институт, он и сейчас есть, Физтех, очень серьезный институт, самый понтовый. Когда хочешь быть физиком, то хочешь в самый понтовый. Я выбрал самый понтовый и даже поступил. Можете себе представить, поступил, обрадовался, и стал усиленно учиться. Но вдруг, на первом же курсе, оказалось, что все остальные почему-то умнее меня. Может быть, не все, но большинство. И на то, что мне нужно было сидеть целый день, над какой0нибудь задачей, они за пять минут решали. Но я решил взять усидчивостью, сидел в библиотеках. Я первый курс закончил, буквально, на пятерки, у меня была одна четверка.
МАРТЫНОВА: То есть взяли приступом, осадой.
СЕДОВ: Да, я приступом взял, себя переборол, и даже гордился. Я потом уехал в стройотряд, и, когда приехал из стройотряда, пошел в читальный зал, и меня буквально, чуть не стошнило.
МАРТЫНОВА: Ужас, какой. Это так стройотряд на вас подействовал?
СЕДОВ: Нет, я открыл книгу, и, можешь себе представить, сидел целый день над одной страницей и не мог внимание сосредоточить. И тут случилась со мной первая депрессия. Я ходил, буквально, три месяца, не мог ничего делать. Я, кстати, когда в школе учился... все мы проходили Достоевского?
МАРТЫНОВА: Конечно.
СЕДОВ: И, когда я ходил в школу, ничего не понимал, какие там вопросы, какие ответы, полностью для меня была бессмысленная вещь. А вот тут, когда у меня случилась депрессия, я вдруг почувствовал такую близость к Достоевскому, я прочитал его всего.
МАРТЫНОВА: И вдруг поняли, что вы не физик, а гуманитарий.
СЕДОВ: Да, прочитал всего Достоевского, и просто страшно стало... эта вибрация несчастий, страданий, страстей. Я его всего прочитал и понял. Всю зиму я ходил в депрессии, и весной я пошел в военкомат, и сказал: "Забирайте меня в армию". Такой я был честный и романтический человек. Забрали в армию, я прослужил два года, пришел, и думаю... я, кстати, мог вернуться в Физтех, но я понял, что я абсолютно свободен от любви ко всему этому. И я стал оглядываться во все стороны, куда же мне пойти, и вдруг у меня возникло ощущение психологии. Тогда было такое время – психология, дети, и был такой институт педагогический, там было отделение педагогики и психологии, начальное образование, педагог-психолог. Я туда пошел и поступил.
МАРТЫНОВА: В Ленинский пед?
СЕДОВ: Да, Ленинский пед. Я поступил, у меня были ощущения, что это хорошо, и я его закончил, и даже решил пойти в школу, и пошел. У меня был третий класс, в Москве. И я год был учителем начальных классов. Но учителя из меня не получилось.
МАРТЫНОВА: Вы мне как-то говорили, Сергей Анатольевич, когда я вам сказала, что из вас вышел бы прекрасный преподаватель для маленьких школьников, вы мне сказали, что мучить детей вы не готовы, и заниматься с ними не будете.
СЕДОВ: Да, да. Оказалось, что все-таки педагоги – это святые, особенная каста людей. Я недавно сочинил три сказки про учительниц. Оказывается, что это особая каста людей, и, действительно, совсем не каждый может быть учителем. У учителя, кроме любви к детям, и всего этого человеческого материала, должна быть такая внутренняя твердость. Понимаешь, когда он должен входить в класс, дети должны чувствовать, что пришел авторитет, потому что, если этого нет, то приходится устанавливать дисциплину силой, насилием, а это, конечно, долго не получится.
МАРТЫНОВА: Не протянешь.
СЕДОВ: Есть, кстати, такие учителя, вы сами, наверное, знаете, помните, которых дети не любят, дети любят учителей, у которых дисциплина сама происходит.
МАРТЫНОВА: Самое удивительное в этом деле то, что мне приходилось как-то вести, лет шесть назад, семинар международный, на котором мы делали пилотную программу по бесконфликтной коммуникации для детей. В нижнем Новгороде. Мы делали эту программу для детишек в детском садике, то есть пять-шесть лет, потом был класс для начальной школы, потом был класс для средней школы, 12-13-ти лет, и для уже совсем старших школьников, для 15-16-летних. И были разные программы, понятно, разный язык общения, разные игры, все разное, потому что детишки понимают разные вещи в разном возрасте. И, тем не менее, в силу того, что я-то сама непрофессиональный педагог, я тогда вообще была еще совсем юна, для меня было серьезным потрясением то, о чем вы как раз говорите, что дети видят "на первый раз", и последний, собственно, это одноразовая история. Я вхожу в класс, у меня параллель, 40 человек, только что пришли с физкультуры, это вторая смена. Дети совершенно бешенные, это три часа дня, детишки в хорошую погоду – начало сентября – все побегали, попрыгали, распаренные, взлохмаченные, совершенно еще не сконцентрированные на каком-то тексте, который им собираются в голову положить. И я поняла, что – паника. И удерживать детей от любви из сердца у меня нет возможности, потому что я не успела их полюбить, я их вижу первый раз в жизни. А какой-то такой презумптивной любви к детям у меня тогда еще не отросло никакой. И держать тогда детей приходилось именно на манипулятивной властности, если угодно, то есть, не орать, естественно на них, но, немножко набычившись, с ними общаться. Я провела в таком состоянии полтора часа и вечером у меня поднялась температура, сорок. Это чудовищная какая-то соматическая реакция, и я не представляю, как люди, не имея любви, и не держа их на сердце на своем, а держа их на каких-то властных конструкциях внутренних, мне кажется, что они просто должны болеть после каждого урока.
СЕДОВ: Да, кстати говоря, любви тут одной недостаточно. Можно любить, но при этом еще должна быть внутренняя основательность, твердость воли. Я помню, у нас был учитель биологии, над ним дети все издевались, не слушались, смеялись, не было авторитета внутреннего. Понимаешь, это очень такая тонкая вещь. Я всего проработал месяцев семь, я там очень много экспериментов провел в школе. Они сами ставили себе оценки, я перешел с ними на 12-балльную систему, сами друг друга проверяли.
МАРТЫНОВА: Вас администрация школы не выперла за это?
СЕДОВ: Да, в конце концов, все тем и кончилось, правильно. То есть я пытался уйти от этой ситуации диктатуры учителя и подчиненных учеников. У меня у каждого были свои задания. В школе такая проблема есть, она всегда есть и будет в школе, где даже 20 учеников, – у каждого ребенка своя скорость восприятия. Как только возникает "всем сейчас нужно ЭТО, с ЭТОЙ скоростью", хочешь ты, не хочешь, появляются конфликты – одному скучно, другому хочется побегать. У меня, помню, был один ученик... в Москве была специальность, чистильщик сапог, это южане, типа цыган, у меня был их сын, и вот он сидел на задней парте, и просто органически не мог сидеть на месте, я это чувствовал, его заставлять сидеть – это просто...
МАРТЫНОВА: Издевательство.
СЕДОВ: ...как связывать тигренка, понимаешь? И я отпускал его, говорил: "Так, пять минут иди...". Естественно, кто проходил, видели, что он там носится по коридору. То есть такие вещи, они в школе присутствуют.
МАРТЫНОВА: То есть вы его не выгоняли с уроков, а просто давали ему погулять?
СЕДОВ: Да, потому что ясно было, что он не мог больше пяти минут внимание держать. Дети разные, а чтобы все делали одно, необходима такая воля внутренняя. У кого-то она есть. Вообще, в идеале – чтобы у учителя было три-четыре ученика, или пять.
МАРТЫНОВА: Как в приватных уроках.
СЕДОВ: Да, как в приватных. И я это внутренне выдержал... потом на меня стали коситься, директор, и, в конце концов, все поняли, что мне лучше не быть учителем.
МАРТЫНОВА: На профессиональную проработку вас вызвали?
СЕДОВ: Да. И я "вышел на свободу". Вышел, огляделся, а что делать-то? И тут я стал таким духовным искателем.
МАРТЫНОВА: Так, но это не профессия.
СЕДОВ: Да, мы тут с другом взяли котомки, и пошли на юг. В поездах, на товарняках, причем, принципиально, без денег. Взяли котомки – сейчас даже смешно это, мы взяли именно котомки.
МАРТЫНОВА: Сейчас бы это назвали креативным актом.
СЕДОВ: А был еще Советский Союз, еще не было Перестройки, это был конец застоя, то есть, это были суровые времена. Но вот что интересно, мы пошли по всей Руси, получается.
МАРТЫНОВА: Вас вообще-то привлекали за тунеядство?
СЕДОВ: Да, конечно, мы как-то избегали. Что интересно, мы ездили на электричках, товарниках, на попутках. Мы прошли до Сухуми, можешь представить.
МАРТЫНОВА: Вот таким способом, автостопом?
СЕДОВ: Да, автостопом, честно, причем за все это время мы не встретили ни одного нищего. Сейчас смотришь на бомжей, а в те времена единственный нищий, которого мы встретили на электричке, и тот купил на собранные деньги, я помню, апельсины. Меня это поразило. Потом мы дошли, нашли в горах около Сухуми такого старика-сектанта христианского, который нас устроил в какую-то хибарку, и в какую-то свою веру. Он христианин, но у него была какая-то своя вера. И мы у него пробыли пару недель, пока, не, изголодавшиеся, пошли обратно.
МАРТЫНОВА: И после этого вы, собственно, начали писать сказки?
СЕДОВ: Да. Мы вернулись, потом я стал голодать. Попробовал поголодать, три недели я поголодал.
МАРТЫНОВА: Это как-то осознано или это вынужденная мера была?
СЕДОВ: Нет, я искал смысл жизни, не нашедши его в школе и в горах Сухуми, я решил поискать его в голодании. Поголодал, и вот тогда-то, когда я вышел из голодания, тогда все и началось. Тогда как раз началась Перестройка.
МАРТЫНОВА: Вы как-то связываете эти два события?
СЕДОВ: Возможно, у меня бывало так в жизни, что, вдруг, все как-то так совпадает.
МАРТЫНОВА: Из-за вас.
СЕДОВ: Из-за меня, да. Кстати, Советский Союз из-за меня развалился, я точно это знаю. Тогда началось... ты сейчас не знаешь, что такое клуб "Поэзия", не слышала о таком?
МАРТЫНОВА: Нет.
СЕДОВ: Был такой первый клуб в "Дукате", вы сейчас даже не знаете, какое было время. Представляешь, было выступление поэтов, а в Советском Союзе невозможно было новым поэтам выступить. Надо было быть или Евтушенко, или Рождественским, чтобы выступить, понимаешь?
***
МАРТЫНОВА: В Союзе писателей надо было состоять.
СЕДОВ: Да, Союз писателей, это, конечно, все было. И вдруг, "Дукат", конная милиция, это Володя, мой друг. Тогда были Юра Арабов, Игорь Иртеньев, Пригов, они тогда читали там стихи. Полный зал, вот это тогда так было. Вы знаете, это была такая наша Перестройка, наша Революция. А потом я поехал на дачу с моим другом, и там... Я стал сначала писать стихи детские. Отвозил их в "Мурзилку", и что-то мне там говорили, потом меня оттуда послали. И потом, значит, я поехал на дачу. Пока я не знал, что я буду делать... А, стоп, я работал дворником, сторожем в те времена, чтобы как-то выжить. Я работал в центре, на Рождественском бульваре, дворником. И вот мы поехали на дачу с другом, и там оказалась пишущая машинка. И вот, я помню, ни с того, ни с сего, я сел за пишущую машинку и написал. Я точно помню этот первый момент: "Жил-был мальчик Леша, он умел превращаться во все, во все. Вот раз он взял и превратился в голубя...". Вот, я тебе рассказал, как я стал детским писателем.
МАРТЫНОВА: Это была первая ваша сказка?
СЕДОВ: Да. И после этого я понял, что в эту игру, она получилась где-то в полстранички, можно играть. То есть, в следующий раз у меня Леша превратился в сенбернара, потом превратился в мороженое.
МАРТЫНОВА: И с этого все случилось?
СЕДОВ: Да, все случилось. Это игра, которая, каждая, получилась в полстранички. Я друг понял, что в эту игру, именно игру – Леша превращается, что-то происходит, можно играть. И эта игра называется "сказка". И, с тех пор, я не сочинил в своей жизни ничего, кроме сказок. То есть я, например, такой писатель одноногий, то есть некоторый могут писать и сказки, и повести, и это, а я вот могу писать только сказки. То есть, я не могу писать "из жизни", я могу писать только игровые вещи. Поэтому, если тут речь об игре, то я – самый подходящий из писателей для тебя.
После короткой паузы мы перейдем к нюансам литературного процесса писания сказки.
(Реклама)
МАРТЫНОВА: Здравствуйте еще раз, дорогие друзья. Сегодня мы с вами играем в сказку, в наш предновогодний эфир, и в рамках программы "Правила игры", а в гостях у нас сегодня настоящий, стопроцентный сказочник, с гигантским литературным сказочным опытом, Сергей Анатольевич Седов, человек, многократно публиковавшийся с конца 80-х, начала 90-х, в основном, сначала в детских журналах, со стихами и сказками, а чуть позже начали выходить книги Сергея Анатольевича. Кстати, Сергей Анатольевич, первая книга, книжное издание когда было первое?
СЕДОВ: По-моему, в 1989 году.
МАРТЫНОВА: Уже вышла первая книга ваша?
СЕДОВ: Она, такая книжка была, в "Детской литературе", про мальчика Лешу. Мягкая, тонкая, но тогда такие тиражи были, что тираж той книжки превосходит все остальные, в совокупности, тиражи, 300 тысяч было.
МАРТЫНОВА: Ну, там для библиотек печатали тоннами, для школ.
СЕДОВ: Просто тогда мало книг выпускали, поэтому каждую выпускали... Но, кстати, в этом был свой смысл. Каждая книжка была...
МАРТЫНОВА: Большая, во-первых, для автора самого, во-вторых, люди, читатели, всегда знали, что, уж если эта книга появилась, то все ее читают.
СЕДОВ: Да, и автор мог даже на эту тоненькую книжечку жить три месяца, а то и четыре, в отличие от сейчас.
МАРТЫНОВА: Да, верно, но зато сейчас стало гораздо больше, собственно, книг, и они... В советское время были книжки красивые тоже.
СЕДОВ: Сейчас возникла колоссальная проблема... Я раньше не понимал, что это такое – реклама, маркетинг, что это такое, зачем? А сейчас понимаю. Заходишь в магазин, и понимаешь, что, если у тебя нет какой-то внутренней программы...
МАРТЫНОВА: Если нет бумажки, на которой написано, что купить.
СЕДОВ: Да, да, то просто тонешь. Раньше ты приходил, и вот он, Чуковский, вот... Понятно.
МАРТЫНОВА: Вот они, четыре книжки.
СЕДОВ: И этих-то не было. Очереди стояли, выписывали, а еще если Кэрролла увидел, то сразу хватал его. А сейчас все есть.
МАРТЫНОВА: Да верно, но, и, тем не менее, ваших книг, за последние лет десять, вышло, по моей памяти, наверное, штук шесть-семь, как минимум?
СЕДОВ: Да, примерно.
МАРТЫНОВА: Это много, то есть для авторов. В детской литературе все чуть-чуть проще, потому что детских книг никогда не бывает слишком много, особенно, хороших детских книг. Поэтому вы, в этом смысле, в удобной рыночной зоне находитесь.
СЕДОВ: Нет, я не сказал, когда заходишь в магазин... я интересовался, заходил, ну очень много в таких магазинах, колоссально много. Сейчас же много переводной литературы, она же хлынула потоком, и она, действительно, очень хорошая. Я, например, очень уважаю северян – шведов, норвежцев, у них такая просто сила, чистота, даже завидуешь. Они умеют проблемы коснуться, но в ней не увязнуть.
МАРТЫНОВА: Они естественным образом наивны и абсолютны ненаигранные. И в этом их большая прелесть, мне кажется.
СЕДОВ: Да, прелесть и сила. Они умеют в них не завязнуть, как у нас, часто. Даже, когда они о смерти говорят, о вещах серьезных, они могут остаться на сознании детском.
МАРТЫНОВА: В игровой легкости какой-то.
СЕДОВ: В игровой легкости, именно, в игровой легкости. Молодцы они.
МАРТЫНОВА: Сергей Анатольевич, скажите, вот вы говорите, что вы сели и написали про то, как Леша начал превращаться во все, во все. Я хорошо помню этот цикл, во-первых, из детства своего еще помню, а, во-вторых, он был переиздан, неоднократно, и в журнальном, и в книжном виде. С чего вдруг сказка, в традиционном нашем представлении, это некая альтернативная реальность, в которой существуют какие-то персонажи, которым нет места в наших законах термодинамики. Это всякие принцессы, короли, чудовища, и прочие существа, которых нет в материальной реальности.
СЕДОВ: Это и так, и не так, потому что, когда сказки народные про королей, про царей возникали, были цари и были короли.
МАРТЫНОВА: Нет, это понятно, цари, короли, это все-таки люди с двумя ногами, с руками, с головой. А есть много сказок... Традиционно, ассоциативно, мне кажется, сказка – это где происходят некие бои между несуществующими существами, чудовищами.
СЕДОВ: Понял. Вы, Шаши, путаете сказку и фэнтези. Сказка и фэнтези – это две совершенно разные вещи. Вообще, сказка, как таковая, которая берет начало из народных сказок, Грим там, – это всегда ситуация про зверей или про родителей с детьми, в которых есть сказочные моменты. Но всегда в ней есть момент реальный, узнаваемый. Про царя, про детей царя, про стрелка. Это не фэнтези, на уровне Толкиена, выдуманная страна. Таких сказок, вообще говоря, нет в народе совсем.
МАРТЫНОВА: Ну как же, а кикимора, леший?
СЕДОВ: Нет, но это же реальные были, они жили в этом мире, это, действительно, все спутано, а самом деле это было серьезно. Для народного сознания леший существовал. Он существовал не как сказочный персонаж. Был домовой, вот скрипнула дверь – это домовой. Это мы сейчас живем в мире физики и химии, они жили в мире вот в том. Женщина беременная упала в обморок в сенокос – это на нее "солнечник" напал, все было очень ритуализировано в русской жизни, сельской, и в западной. Они жили в полном мифическом мире, так что это ты зря. Нет ни одного персонажа, который кто-то совсем видел и выдумал.
МАРТЫНОВА: Хорошо, предположим, это так, но в нашем теперешнем мире физики и химии, сказка, как мне кажется, отделилась в сознании людей от реальности. Между ними пролегла серьезная брешь, и взрослые, серьезные люди при галстуках воспринимают сказку, как баловство для детей, развлекалку, и нечто, не имеющее никакого отношения к тому, что происходит на самом деле, кроме того, что говорят психологи о том, что вот это символизм, это переносы смысловые с реальных объектов на выдуманные, что между ними существуют некая ментальная связь, психологическая, рефлекторная, какая угодно, но физической связи не существует. И, тем не менее, вы пишете сказки о мальчике Леше, о женщине, о молодой девушке Лене, которая влюбилась в молодого юношу Сережу там.
СЕДОВ: О мамах, да, о том, как Вова президентов спасал. В том-то и дело, что сказка на самом деле отличается от фэнтези тем, что она берет знаки и символы принципиально из жизни, вот эти смысловые вещи. И ее задача, на мой взгляд, профанировать серьезные отношения. Например, царь был, это фактически Бог. Во всех сказках царь – это всегда сниженная... Так же, как президент. Правильно, сказка нужна была для того, чтобы опасность настоящую, страшность, профанировать, играть в нее. У нее другая задача, чем у фэнтези. У фэнтези задача – увести человека в фантазию. Сказка никуда не уводит, она играет с тем, что у тебя есть, именно с тем, что тебя окружает. Для меня эта вещь принципиальная, именно игровая ее суть. Хотя, когда мы говорим слово "игра", мы думаем, что игра это что-то такое веселое. Например, сказки народные, например, братьев Гримм, они страшно крутые. Там никакой веселости в принципе нет. Помнишь, как начинается сказка про Мальчика-с-пальчика? Родители отводят детей в лес, чтобы они там умерли более легкой смертью, чем от голода все умрут. Мотив поведения – это настолько безнравственно, дико, жестоко. А это просто нормальное дело, повели и повели. Родители нормальные люди, не сумасшедшие, не больные, просто: "Пошли, дети в лес", – "пошли", хотя знают, что их там оставят. Или сказка про Красную шапочку. Ведь, на самом деле, вы знаете, что у Перро она кончается тем, что никаких охотников не пришло.
МАРТЫНОВА: Никто никого не спасает?
СЕДОВ: Да, не спасает. Она кончается назиданием. В сказках есть еще такая функция...
МАРТЫНОВА: "Дорогие детишечки, не разговаривайте с посторонними".
СЕДОВ: Да, то есть, такая функция была – напугать, как бы профанируя, и в конце сказать, что "девушки молодые, это вам урок, не разговаривайте...". Это для девушек, кстати, не для девочек, и волк – это понятно кто.
МАРТЫНОВА: Охальник.
СЕДОВ: Да, охальник, так что у них была такая и серьезная вещь, учебная.
МАРТЫНОВА: Но это не ваша история.
СЕДОВ: Да, это мы не берем, мы берем сказку, как именно профанацию чего-то страшного, важного, нужного, и делаем это близким и игровым.
МАРТЫНОВА: Что важно, мне кажется, в ваших сказках, помимо всего прочего, там, безусловно, есть этот элемент банализации, когда, например, была сказка про Лену и Сережу, когда Лена сломала ногу, такая, в общем, неприятная коллизия. Молодая девушка теперь на костылях, в гипсе.
СЕДОВ: Мало того, что сломала ногу, они подрались.
МАРТЫНОВА: А да, они же подрались с Сережей.
СЕДОВ: Она Сереже синяк поставила, а он ей ногу сломал.
МАРТЫНОВА: И это такой повод для развода, мягко говоря, то есть, когда тебе возлюбленный ломает ногу, после этого с ним не о чем разговаривать, и жить дальше не нужно вместе с этим человеком, значит, он будет детей бить, денег не носить, и так далее. И, тем не менее, благодаря, в частности, этой сказке, например, хотя их там великое множество в вашем сундуке сказочном, говорит о том, что для меня мораль этой сказки заключается в том, что, даже после таких ужасных событий, если люди все-таки хотят оставаться вместе и как-то объясниться, а вдруг случайно ногу сломала, он не хотел ей сломать ногу, не специально получилось, например.
СЕДОВ: Ну, ты уже дополняешь ее своими мыслями, а сказка, она и для того, чтобы быть как бы пустой, в том числе, и для таких мыслей. А на самом деле, это некая ситуация, которая говорит, что, не смотря на все, что может быть плохое, все, все равно, кончится хорошо. В сказке есть величайшая такая мудрость, самая глубокая и далекая. Что бы ни произошло, ребят, все нормально.
МАРТЫНОВА: Но, при этом, есть в русских сказках, между прочим, во всяком случае, в Афанасиевской подборке, старой, еще советских времен, был прямо целый сегмент сказок, которые заканчивались плохо.
СЕДОВ: Ну-ка?
МАРТЫНОВА: Про всяких леших, кикимор, и так далее, когда девочку утащили в болото. Ее можно интерпретировать и хорошо, раз девочку утащили туда, значит ей туда дорога, значит, ей там будет лучше.
СЕДОВ: Я вот только одну сказку помню, "Снегурочка", которая кончается тем, что Снегурочка растаяла, и больше не помню
МАРТЫНОВА: Но там ей лучше, с другой стороны, туда, куда она улетела.
СЕДОВ: Да, конечно, и, например, у Андерсена такой мотив... Кстати, может быть, не все знают, может быть все, что у Андерсена сказок оригинальных не так уж много.
МАРТЫНОВА: "Девочка и спички", кажется, она называется.
СЕДОВ: "Девочка и спички" или "Снежная королева", и то, "Снежная королева" – она собрана из каких-то мотивов. А у него довольно много сказок, которые он перерабатывал.
МАРТЫНОВА: "Огниво" тоже, наверное, оригинальная сказка?
СЕДОВ: Нет, не оригинальная. Существуют такие народные сказки немецкие. "Огниво" – точно. Вот, например, "Дикие лебеди", я даже сам удивлялся, народная сказка.
МАРТЫНОВА: Про "Дикие лебеди" точно знаю.
СЕДОВ: И "Огниво" тоже, были такие мотивы, но он их сильно перерабатывал. Тут я ему жму руку, и очень его уважаю, потому что сказка на самом деле абсолютно в этом смысле свободна, она как бы говорит, что бери любой материал…
***
МАРТЫНОВА: Свободна от копирайта вообще.
СЕДОВ: Да. И принципиальная вещь: сказка она сказывается. На самом деле настоящая сказка – но это уже ушло и не придет – это то, что вообще не существует в закрепленном виде, это то, что существует в пространстве информационном и сказывается.
МАРТЫНОВА: Сказка сказывает себя.
СЕДОВ: Сказка сказывает через людей. Как пророки. Так же и на Руси, да и не только на Руси, были люди сказители. У них не было ни бумаг, ничего, но это были такие медиумы.
МАРТЫНОВА: Они выхватывали из пространства текст.
СЕДОВ: У меня есть книжки, записанные просто за сказителем, так, как он говорит. Это такая дичь! Такое ощущение, что он просто медиум. Вот человек говорит – это такой бред идет! То есть, это надо перерабатывать в литературу, чистить. Но, видимо, когда он это говорил, шла такая энергия, что просто люди сидели, открыв рты! Причем взрослые, дети – там вообще не различалось. Там такая дикость идет! Там кровь просто…
МАРТЫНОВА: Хлещет…
СЕДОВ: …Хлещет фонтаном, там такие мотивы, причем такие жестокие: мать буквально с любовником договариваются сына убить! Ну, просто там, видимо, такие древние…
МАРТЫНОВА: Тонические мрачные мотивы…
СЕДОВ: …Мрачные мотивы. В английских сказках тоже постоянно вот эти мотивы какого-нибудь… Особенно проблемы были – брат с сестрой… Вот это все. А сказки они всегда не были вот такими легкими, те сказки, древние, вырастали из мифов, из мистики. Вы же читали когда-нибудь былины записанные?
МАРТЫНОВА: Угу.
СЕДОВ: Если их "умом" читать – это же бред сивой кобылы!
МАРТЫНОВА: Любой зафиксированный эпос читается тяжело.
СЕДОВ: Да! Причем у них неправильное ударение, они где хотят, там его и ставят. То есть там надо каждую строчку расшифровывать, там не нужен смысл именно в потоке, который передается.
МАРТЫНОВА: Мне кажется, знаете, в чем еще дело? Здесь есть еще какие-то вещи метафизического плана, о которых вы говорите – энергетика рассказчика, да? Ее не отменял никто не из какого текста. Человек может произносить с трибуны речь о влиянии пения на зрение…
СЕДОВ: Конечно, конечно.
МАРТЫНОВА: И все равно это будет иметь смысловую нагрузку, если человек произносит это там из-за определенного состояния. Но есть еще и другая часть всей этой истории, гораздо более практичная и логически поверяемая, – на эту тему была уйма всяких психологических экспериментов – связанная с тем, что человек, слушая обращенную к нему речь, независимо от того, насколько она сбивчивая, путаная и так далее, если он намерен ее достроить до понятности себе, он насует туда, прям по ходу слушания, смысловых связок, которые сделают из этого слитный текст, и он будет сильно отличаться от того, что произнесено.
СЕДОВ: Вот это как раз я пытаюсь перенести на бумагу. Для меня сказка должна быть вот такой прозрачной, как бы даже пустой конструкцией чистой, куда можно войти и там как бы побыть. Но не уйти туда, не забыться, а именно войти и выйти. И этот момент очень важен. А чтобы закончить ту мысль, которую я начал и от которой ушел, насчет Андерсена… Так вот, Андерсен, так как он был вообще таким христианином крутым, у него в сказках, даже с плохим концом, у него есть выход на христианские ценности. Помните русалочку, которая погибает, но ее душа летит к богу? То есть он плохой конец преодолевал вот эти вот христианским выходом, то есть бог присутствовал при этом, даже смерть она как ангелом. Всегда были рождественские истории, это понятно, но он был первым, кто ввел в сказку мотив христианский.
МАРТЫНОВА: Потому что пространство жизни не ограничивается пространством материальной жизни.
СЕДОВ: Да. И он на этом настаивал. Кстати, когда сдавались сказки в СССР, их очень сильно, конечно, редактировали. Но при этом надо признать, что потом, когда перечитываешь, понимаешь, что хорошо: у него очень много этого, даже слишком много.
МАРТЫНОВА: Сергей Анатольевич, с другой стороны, если вспомнить советские издания Андерсена, если уж говорить об этом сказочнике, меня-то как раз всегда все очень удручало, когда я была маленькая и читала, к примеру, ту же "Русалочку". Я, будучи советским ребенком, не имела никакого религиозного образования, все это случилось позже. Допустим, сейчас, когда я читаю сказки Андерсена, уже в этом возрасте, с имеющимся культурным подтекстом, с тем, о чем вы говорили, для меня она стала сказкой со счастливым концом. Когда дети, как мне кажется, читают эту сказку, если им не рассказали о том, что жизнь не заканчивается, когда она заканчивается, для них-то это сказка с чудовищным концом. Девочка-рыба превратилась в какую-то непонятную экологически небезупречную субстанцию на воде, в некую пену бессмысленную, которой ни поиграть, ни кашу съесть – в общем, радости никакой. Поэтому мне кажется, что вот это вот спиритуальный план такой, я бы сказала, побег, что ли, из сказки, который сказочник для своих героев организует, потайная дверь: все, в угол заперли, а у меня тут люк в полу. Прыг, и меня нет, и для меня на самом деле все закончилось отлично. Вы, кстати, к этому, мне кажется, и не прибегаете, в вашей сказке все заканчивается по эту сторону хорошо.
СЕДОВ: Хотя, я думаю, возможны и такие сказки. Но на надо сказать, что Андерсен писал – вот мы говорим, что сказки и сразу думаем, что для детей. Андерсен вообще детей-то не любил.
МАРТЫНОВА: Детей у него не было, и он их не любил.
СЕДОВ: Он их не любил! И он обижался, когда его называли там сказочником – он писал совершенно серьезные вещи, ему казалось, что это сказки именно нравоучительные, духовные. Поэтому он не писал сказки именно для детей – может, вы знаете, что он вообще себя считал драматургом великим.
МАРТЫНОВА: Ну, его при жизни ставили?
СЕДОВ: Нет, пьесы у него ужасно нудные, длинные. Что-то, может быть, и ставили, но все равно он же остался как сказочник, хотя сам он категорически этого не принимал.
МАРТЫНОВА: Считал себя серьезным взрослым писателем.
СЕДОВ: Очень серьезным! Он был действительно серьезным. Причем даже, я бы сказал, нехорошо серьезным.
МАРТЫНОВА: Невропат был.
СЕДОВ: Да, и любовь у него какая-то была такая… Но при этом так тоже бывает, когда что-то происходит случайно, вопреки человеку. Вот у него это произошло.
МАРТЫНОВА: Сергей Анатольевич, все-таки теперь оставим Ганса Христиана Андерсена и вернемся к вам. У вас есть аудитория какая-то в вашем сознании? Вот вы пишете сказку и мысленным взором представляете себе кого?
СЕДОВ: Один раз такое было.
МАРТЫНОВА: А все остальное время вы никого не представляете?
СЕДОВ: Нет, не представляю. Один раз было, когда я стал сочинять "Сказки детского мира". Я подумал, ну что я всегда сочиняю сказки как бы непонятно для кого?
МАРТЫНОВА: "Сказки детского мира" это относительно свежая книжка, которая вышла в издательстве "Самокат" в этом году.
СЕДОВ: Не в этом, а в прошлом уже. Я подумал о том, что не сочинить ли мне сказки по-настоящему детские. И потом кто-то что-то сказал. Я подумал, что действительно такая игра, что детский мир… Правда, "Детский мир" у меня, конечно, в памяти остался. Вы, может, уже не помните: был "Детский мир"
МАРТЫНОВА: Как это я не помню, Сергей Анатольевич?
СЕДОВ: Но там был бассейн для водоплавающих.
МАРТЫНОВА: Детей.
СЕДОВ: Нет, игрушек. Вот этого вы уже не помните.
МАРТЫНОВА: Бассейн уже не помню.
СЕДОВ: Там был такой бассейнчик, и там плавали всякие утята, крокодилы. И у меня это как-то заклинило, и я подумал, что вот есть отдел мягкой игрушки… Причем раньше он был не такой, как нас сейчас, море просто. Там было их немного, но был такой колоритный медведь всегда какой-нибудь, слон был. И вот, я подумал, что эти игрушки живут в отделе, у них свои взаимоотношения. И есть таких как бы три мира. Верхний мир – родители и дети, покупатели и директор магазина, продавцы, есть мир игрушек, и есть некий такой мир внизу, склад. То есть, это такой ад, этот мир, и рай, вот тебя купили, и ты в рай. И я понял, что это возможно. То есть, они друг с другом общаются – конечно, их не слышат ни родители, ни продавцы, но дети иногда слышат. И про такой мир "Сказки детского мира" у меня получились. Это именно сказки для детей.
МАРТЫНОВА: А все остальное время вы адресуетесь к взрослым людям.
СЕДОВ: Не то что ко взрослым, это тонкая штука, зависит от материала. Допустим, когда мальчик Леша превращается во что-то, это просто игра для всех.
МАРТЫНОВА: Зная некоторых ваших коллег по цеху, писателей, я понимаю, что близко вы общаетесь с довольно специфическими взрослыми людьми. Тем не менее, вот живет в Москве куча взрослых дядей и тетей – как вам кажется, Сергей Анатольевич, они где-то тихо-тихо, очень про себя, чтобы никто не узнал, во что-нибудь превращаются в своей голове или вот это все для них совершенно какая-то другая планета? Вообще, взрослые люди превращаются во что-нибудь в своих головах? Вот как взрослый человек скажите мне.
СЕДОВ: Я думаю, что они только этим и занимаются в своих головах. Абсолютно все постоянно мы ставим себя на какое-то место. Ведь нам никогда не было бы интересно смотреть, допустим, фильмы или телесериалы, например. Всегда идет отождествление с каким-то героем. Всегда мы в голове докручиваем ситуацию, себя ставим на его место. Я помню, когда я смотрел какого-нибудь Шварценеггера или Брюса Уиллиса моего любимого, всегда я это делал. Иначе же неинтересно. А разве у вас не так?
МАРТЫНОВА: У меня-то так, но я себя пока, к счастью или к сожалению, взрослым человеком не считаю.
СЕДОВ: Кстати, насчет спиритуалистического ухода – вот сказка из "Сказок несовершенного времени". Можно я прочитаю?
МАРТЫНОВА: Давайте-давайте.
СЕДОВ: "Работал в одной поликлинике доктор, Эммануил Соломонович…" Ну, вы знаете эту сказку.
МАРТЫНОВА: Да. Но неважно, слушатели-то не знают.
СЕДОВ: "Приходил пациент, жаловался, доктор внимательно слушал. "Вот, примите это лекарство, – говорил, – и вам станет легче". Пациент приходил домой и чувствовал, что ему действительно стало легче, причем независимо от того, пил он то лекарство или нет. Так было со всеми пациентами этого доктора. Но кто-то из них иногда все-таки"…
МАРТЫНОВА: Умирал.
СЕДОВ: …"Попадал на небо, встречал Всевышнего и сразу его узнавал. "Эммануил Соломонович, так вы, значит, бог?" "Ну, – разводил руками Эммануил Соломонович, – можно и так сказать".
МАРТЫНОВА: Прекрасно.
СЕДОВ: Вот, видишь вроде бы и умирали, а как бы все равно хорошо.
МАРТЫНОВА: Да, а все равно все, в общем, как-то обошлось.
СЕДОВ: Да. Так что необязательно вот этот момент смерти должен быть такой как бы всерьез плохой.
МАРТЫНОВА: Ровно к этому месту мы вернемся через несколько секунд. Потому что, мне кажется, это хороший повод вернуться.
(Реклама)
МАРТЫНОВА: Снова здравствуйте, друзья, с нами Сергей Анатольевич Седов, сказочник, и говорим мы о правилах игры в сказку в свете того, что вот совсем еще чуть-чуть и 2010 год на нас на всех наступит… Сергей Анатольевич, вы, как человек, живущий в Москве 2009 года, конца его, взрослый дядька с виду, педагог по образованию, человек, проживший большую жизнь в этом городе, как вы меж тем ухитряетесь, во-первых, избегать капиталистического соревнования, в которое вовлечено абсолютное большинство мужского, как минимум, населения (да и женского, в общем, тоже) в нашем городе? Давление на мужчин, как мне кажется, в этом смысле даже сильнее, чем на женщин. Женщинам еще можно быть, там, всякими прекрасными феями в этом городе, с непонятной среднестатистическому человеку занятостью, с непонятной формулой время препровождения. А вот вы мужчина. При этом я наслышана, и вы мне рассказывали, и друзья наши общие с вами, что вы большой любитель много гулять по городу, проводить время в ботаническом саду, общаться с горожанами и, собственно, писать сказки. Писательство вообще такое непонятное занятие в целом, а тут еще и писательство сказок. Это требует какого-то специального мужества, вести такой образ жизни, и пришлось ли вам столкнуться с каким-то сопротивлением, собственно, вашего круга общения, людей, с которыми вы контачили, когда все только начиналось у вас как у сказочника?
СЕДОВ: Вопрос такой прямо… Просто хочется сказать, что да, мужество, конечно, требуется колоссальное, я такой мужественный человек.
МАРТЫНОВА: Нет, просто, может быть, для вас этой проблемы никогда и не существовало.
СЕДОВ: На самом деле такой проблемы не существует не только для меня, а ее вообще не существует, все проблему мы, конечно, сами выдумываем. Главное, что проблема выдумывается тем, кого нет: вот нас вообще нет, а мы придумываем проблемы. Это единственная проблема, что мы думаем, что эта проблема может у кого-то быть.
МАРТЫНОВА: Нет, но мы же это наблюдаем: есть масса неврозов, возникающих у мужчин, в частности, оттого, что они, там, не соответствуют ожиданиям, что от них ожидают определенной марки машины, количества денег в кармане, на счету и каких-то передовых успехов и чтобы в визитке было написано: "Большой-большой директор".
СЕДОВ: Ну да.
МАРТЫНОВА: Это же существует, люди на эту тему врачам деньги платят, а вы так легко вывернулись.
СЕДОВ: Но это тоже такая игра. Другое дело, что есть и другие игры. То есть можно к этому относиться "игрово". Даже если к этому относиться неигрово, то это тоже игра. Игра в этих врачей, которые серьезно выслушивают эти проблемы и дают серьезные советы – ну, им тоже надо как-то жить. Я, кстати говоря, человек совершенно советский, я вообще не понимаю этого и не вписался ни в какой капитализм. Я его даже, честно говоря, тихо ненавидел с самого начала: всю эту роскошь, всех этих бизнесменов, все вот это вот, всех этих абрамовичей.
МАРТЫНОВА: А сейчас как? Умиротворение нашло?
СЕДОВ: А сейчас я, да, сейчас я успокоился. Вы же знаете, что я "недвойственник" сейчас, и я очень люблю этих ребят – Экхарт Толле, Дуглас Хардинг "Безголовый"… Вы же знаете, да?
МАРТЫНОВА: Да-да. Простите, перебью, короткая справка для наших слушателей. Сергей Анатольевич говорит об учении о недвойственности, о том, что не существует ни верха, ни низа, ни право, ни лево, что да равно нет, что все есть энергия, и вопрос – только ее качества, количества и куда она двигается, строго говоря. Есть такое восточное учение, которое с успехом адаптировано западными философами.
СЕДОВ: Оно сейчас уже не восточное. Главное – все правильно, все что происходит, оно и должно происходить. И вообще, все эти мысли о том, что люди сейчас плохие, дети сейчас мало читают, что надо как-то по-другому – это все ерунда. На самом деле искусство и все, что мы пишем, оно существует не столько для того, чтобы оставлять какие-то следы, а чтобы поддерживать на плаву таких людей, как я, как вы. Ведь должны же быть такие люди с тонко организованной психикой…
МАРТЫНОВА: И тонко организованные психи.
СЕДОВ: Психи, да. Они нужны для эволюции. И вот для этого существует искусство, существуют меценаты вот эти вот как бы тупые бизнесмены, которые ходят и покупают картину, потому что она дорого стоит. И такие должны быть, и роскошь должна быть, потому что когда у человека много денег, он начинает вдруг платить каким-то там странным людям за какой-то там дизайн, за какие-то вещи…
МАРТЫНОВА: За музыку, за театр…
СЕДОВ: Да. И первая мысль: взять этого гада, и раскулачить, чего он там, понимаешь, такой богатый. А потом понимаешь, что он, может быть, и дурачок, что он думает, что это так важно и такой он пуп Земли. Ну и пускай. То есть к ним тоже может быть отношение игровое.
МАРТЫНОВА: Ну и, более того, время оголтелого зарабатывания денег, время девяностых оно давно закончилось – сейчас людям, которые зарабатывают деньги, во всяком случае, по моим наблюдениям, приходится прикладывать недюжинный ум, много сил, времени и творчества, для того чтобы эти деньги честно и в соответствии с законодательством заработать.
СЕДОВ: Хотя как бы некое поле России очень сильно, конечно, омрачено и утяжелено историей, Россия очень в голову историю свою взяла, вот все эти страдания, поэтому она как-то вот…
МАРТЫНОВА: Чрезвычайно важна для самой себя.
СЕДОВ: Да. Игрового отношения к истории не хватает. Все эти споры про национальную идею – вот смотришь на это и думаешь, что только чуть не хватает понимания, что все это кукольный театр, что любая история это набор сказок и анекдотов, любая история! Единственное, что можно сказать о том, что было, это то, что его нет! И все. И если ты это понимаешь, ты не будешь так цепляться за все за это. А мы как-то очень цепляемся за свои победы, за свои поражения, за свои страдания. Поэтому все как-то вот этим омрачено. И еще омрачено немножко нашей вороватостью, как-то воровство в русском человеке очень сильно живет, больше, чем в другом, и мы как-то друг у друга все время воруем. Но здесь тоже не хватает игрового к этому отношения. Только я не помню, к чему я об этом заговорил…
МАРТЫНОВА: К тому, что примирение ваше наступило, и что всякие разные люди нужны для общего движения.
СЕДОВ: Да. Вы знаете, я вообще танцор по натуре, я на самом деле не сказочник, а танцор, больше всего на свете я люблю танцевать…
МАРТЫНОВА: Для наших слушателей сообщим, что Сергей Анатольевич много танцует. Сергей Анатольевич большой любитель, во-первых, танцевать просто на публике, например, в парке "Сокольники"…
СЕДОВ: В парке "Сокольники" или на какой-нибудь там дискотеке. Раньше я танцевал на этих рейвах, сейчас все это ушло в клубы, к сожалению, и в ночные клубы, но я по возрасту уже не соответствую. Но я очень люблю, например, хаус, транс, техно. Я вообще считаю, что это музыка правильная, прогрессивная, я очень люблю под нее танцевать. Она такая – пространственная.
МАРТЫНОВА: Она вот как раз сплошная структура, которую. Можно наполнять как угодно.
СЕДОВ: Ну, вы знаете, как я танцую, еще потанцуем. Там действительно может свобода возникать. Так вот, иногда встречаешь молодежь – ты видишь, что она совсем другая, чем ты. У нее этих проблем, богатства нет, но она чистая! Я прям иногда просто восхищаюсь вот этой внутренней свободой. И у них нет страха, например. В советском человеке всегда был страх, вот во мне, я знаю, есть страх. Я вдруг вижу молодых девчонок, ребят, и мне достаточно одного движения! Смысл танца – что ты чувствуешь каждое мгновение, а не как целое. Танец, на самом деле, как и любое творчество, это процесс. Все вот эти вот результаты это все как черепки. И я вижу этот процесс в этих самых ребятах, просто вот я вижу, что они свободны, и прям думаю, что, господи, все эти разговоры, все это – да, но буквально завтра может начаться революция сознания! Просто будут появляться дети без эго. Почему нет? У них эго не будет фиксироваться, это эго, которое чего-то боится…
МАРТЫНОВА: Охраняет постоянно.
СЕДОВ: Да. Они будут открыты миру, они будут все знать… Это может начаться буквально завтра!
МАРТЫНОВА: И за 2010 год, Сергей Анатольевич, вы совершенно не опасаетесь.
СЕДОВ: Да. И эта сказка может, я говорю, начаться буквально завтра. Даже если завтра случится что-нибудь такое ужасное, конец мира, все равно Бог так создал все, что все будет хорошо. Это такая – главная мысль.
МАРТЫНОВА: Сергей Анатольевич, смотрите-ка, сейчас мы подходим к концу нашей предновогодней программы…
СЕДОВ: О, уже конец, да!
МАРТЫНОВА: …Поэтому с вас, во-первых, рекомендации по созданию сказок. Начнем с того, что нас слушают родители, люди, у которых есть дети – посоветуйте им какие-нибудь основные, ну, допустим, три правила, которые вы рекомендуете… Ну, такие ключики к тому, как создавать для своих детей сказки прям на ходу.
СЕДОВ: Вот, первый ключик это именно на ходу, именно не думать, что должно в конце получиться что-то хорошее. Сказка по-настоящему рождается именно рождаясь: первое предложение, потом пауза…
МАРТЫНОВА: То есть жил-был кто-нибудь...
СЕДОВ: Да, и пауза.
МАРТЫНОВА: Этот кто-нибудь пошел куда-нибудь.
СЕДОВ: Да, и снова пауза. И главное, чтобы все рождалось именно из паузы и из пространства, а не из того, что я вот знаю, к чему я это должен привести.
МАРТЫНОВА: То есть дети, на самом от сказителя ничего не ждут.
СЕДОВ: Не ждут, конечно, она сама появляется. Вот я, например, по натуре трус. Всегда был трусом, с детства помню, дерутся – я всегда убегаю. Ну, разные есть люди – и они должны быть разные. И вот, я как-то сочинил потом сказку – я потом подумал, что это вот некоторая игра в собственную трусость. Например: "Одному мальчику мама не разрешала драться. Да он и сам не любил: драчуна или хулигана замечал издали, сворачивал за угол, прятался. Но иногда хулиган его обнаруживал и наносил удар. Тут, совершенно неожиданно для хулигана, его рука отрывалась от тела и падала на землю. Хулиган ударял мальчика другой рукой – другая тоже отваливалась. Хулиганы, как правило, умеют драться ногами: пара ударов – и вот, он уже без ног. Оставалась одна голова, но настоящие уличные бойцы бьются до последнего: голова тоже отлетала от туловища. Кровь, конечно, фонтаном, все на мальчика. А стирать маме".
МАРТЫНОВА: Вот же ж! Ну, это дзенская сказка.
СЕДОВ: Да, но она перерабатывает твой собственный образ, что бояться плохо – почему, можно и бояться.
МАРТЫНОВА: Да, бояться нужно маму, которой потом это стирать, потому что она-то как раз ввалит по полной программе. Хорошо, это первый ключик, еще два – прям пулей, Сергей Анатольевич. Еще две подсказки родителям, которые сочиняют сказки… А, и давайте вот что: второй ключик – для взрослых, которые сочиняют сказки для взрослых.
СЕДОВ: А, ну, это просто ничего не бояться.
МАРТЫНОВА: Мальчик Сережа сочиняет сказку для девочки Лены, обоим лет… по сорок.
СЕДОВ: Ничего не бояться, пускай там происходят самые страшные вещи. У меня в сказках постоянно происходят вещи страшные. И именно в этом суть сказки, чтобы страх этот разыгрывать, его профанировать. Вот это второе, ничего не бояться. А третье – не тянуть долго. Главное в сказке, когда ты ее начал, и она зажила, это не пропустить конца. Этого очень часто многие не понимают и тянут ее, тянут…
МАРТЫНОВА: Мне кажется, это такая очень прозрачная метафора жизни.
СЕДОВ: А она уже кончилась, да.
МАРТЫНОВА: Дорогие слушатели, спасибо вам большое, что вы были с нами. В гостях у нас был Сергей Анатольевич Седов, писатель-сказочник, человек, который живет в сказке, которую создает сам себе каждый день – чего, подозреваю, желает и вам, потому что это один из многих способов, которые мы обсуждали с вами последние наши полгода, что мы были вместе, о том, как сохранять это самое игровое сказочное пространство внутри себя самого. А польза, которая от этого происходит, была нами неоднократно обсуждена, и сегодня, в том числе… Пожелайте что-нибудь нашим слушателям к Новому году.
СЕДОВ: Пока живем – живем, замечательно, каждое мгновение.
МАРТЫНОВА: Отлично!.. С этим мы, собственно, и прощаемся с вами, дорогие слушатели. До новых встреч в эфире!.. Программу помогали делать продюсеры Ирина Колоскова, Игорь Ломакин, Павел Брусков, за пультом был Евгений Лабыч. С Новым годом вас, с новым счастьем, берегите друг друга!
"Поскольку философия рождается из благоговейного трепета, философ, так или иначе, всегда влюблен в мифы и поэтичные сказки. Поэты и философы в равной степени исполнены изумления". Святой Фома Аквинский, великий философ, теолог, схоласт.
© Finam.fm