АЛЕКСЕЕВ: Сегодня мы говорим об опыте модернизации с Владимиром Вячеславовичем Малявиным. Развилка, для меня, во всяком случае, я надеюсь, сформировалась, благодаря крылатой фразе Олега Игоревича. Ну, в общем, можно, конечно идти через опыт, обсуждать это, а можно без всякого опыта подлить в жопу маслица, и модернизация понеслась.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: В жопку.

АЛЕКСЕЕВ: Ну, хорошо, да. В общем, понятно, подлить, поджечь, поддать, и так далее. То есть, надо выбирать. Поэтому...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Между чем?

АЛЕКСЕЕВ: Между головой...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Нет, или у вас так: одна альтернатива – это опыт и не опыт, а другое измерение – это какой опыт, какого опыта нам не хватает.

АЛЕКСЕЕВ: Хорошо, согласен. Но это всё равно праопыт, можно здесь акцентировать...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Праопыт, а можно не праопыт, а праопыт себя, так сказать, обращаясь просто к себе и никаким опытом не интересуясь вовне.

АЛЕКСЕЕВ: Пока, пока его нет. Нужно встать на этот путь и потом появится опыт. А для того, чтобы встать, нужно подлить маслица в огонь.

МАЛЯВИН: Ну, это сложно сказать. Во всяком случае, китайцы говорят, что истина – это путь. Между прочим, путь никогда не выразим в понятиях, его надо пройти, между прочим. И, кстати сказать, очень трудно изложить, что вы испытали...

АЛЕКСЕЕВ: Ну, это про путь. Просто Олег Игоревич задаёт нам вопрос, мне кажется, очень важный. Не вообще же опыта какого-то не хватает, а какого конкретно, в каком мы нуждаемся опыте, чтобы начать эту злополучную модернизацию?

МАЛЯВИН: Я могу сказать, я могу ответить на этот вопрос. Мы нуждаемся в опыте доверия друг к другу и к жизни. Так получилось в России, как мне кажется, большой недостаток русской жизни состоит в том, что отсутствие доверия вызывает насилие, и многое в русской жизни стоит на насилии, как отчаянной попытке связать концы, которые не связываются.

АЛЕКСЕЕВ: Ну, вот ты говоришь ведь на русском языке, правильно?

МАЛЯВИН: А что, непонятное говорю что-то?

АЛЕКСЕЕВ: Нет, непонятно. Вот нам, русским, непонятно.

МАЛЯВИН: Извините, пожалуйста.

АЛЕКСЕЕВ: Доверие к жизни – непонятно, вообще непонятно. Доверие к жизни, что это? Доверие к человеку нам понятно, доверие к жизни – непонятно.

МАЛЯВИН: Хорошо, а на чём стоит доверие к человеку?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну правильно, сейчас ты дашь блестящее, сначала феноменологическое, потом герменевтическое, а потом общефилософское объяснение, и оно будет абсолютно правильным. Но для тех, кто феноменологией, герменевтикой и ещё чем-то не владеет, это не будет разъяснением.

МАЛЯВИН: Не надо им феноменологии, надо сказать: "Мы же люди все!"

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ой, ну выйдите на улицу, скажите это банде, которая на тебя идёт.

МАЛЯВИН: Это другой вопрос. Мало ли чего происходит в жизни. Я говорю о том, с чего начать.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ничего себе! Доверие к жизни, а что в ней происходит – это не имеет значения! Противоречие.

МАЛЯВИН: Секундочку. Доверие жизни во мне, а что происходит вне меня – извините, это не моё дело уже.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: И плевать мне...

МАЛЯВИН: Нет, пускай они тоже задумаются...

АЛЕКСЕЕВ: 730-73-70. Слушатели, 730-73-70! Звоните нам, скажите, какого опыта нам не хватает. Олег Игоревич, у тебя есть версия ответа на собственный вопрос?

МАЛЯВИН: Вот я ответил, а меня не слушают.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Без комментариев.

АЛЕКСЕЕВ: Вот так вот.

МАЛЯВИН: Вот так. Значит, всё хватает, короче говоря. Всё у нас есть в достатке...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Нет, ну если кто-то придаёт хоть какое-то значение словам Обамы или китайской мечте, то опыта работы с мечтой. Вот мы видим все сны, некоторые из них считаем даже вещими. Много ли из тысяч человек руководствуется тем, что он увидел во сне? Ну увидел и увидел. Выпил чашку кофе и побежал на работу. Так же и с мечтой.

Да, иногда помечтать не вредно, кому-то даже нравится, что он произвёл на нас впечатление своими словами. Что неоднократно было и у нас во время 90-х годов и так далее. Многие из нас впечатлялись и соблазнялись. Но работать с этой материей, с этим уровнем мы умеем? Понимать, промысливать, делать из этого выводы, главное – руководствоваться.

Вот Владимир Вячеславович прав, потому что это так же надежда, надежда вызывает доверие к вере в это, и к верности этому. Да, вызывает. А говоря на фене менеджерской, предполагает определённую идентичность и признание этой реальности наследия, традиции, идентичности, родовых отношений. Признание.  

МАЛЯВИН: Совершенно верно. А как иначе жить-то можно?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну, опять... А как они все живут в своих кремлях и белых домах?

МАЛЯВИН: Ну, откуда я знаю!

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Что значит, не знаю? Читайте газеты!

АЛЕКСЕЕВ: Ну, с мечтой?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Без.

АЛЕКСЕЕВ: Без?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Или с мечтой. Ну, уж, по крайней мере, о том, что нужно говорить о каких-то традициях, о наследии... Да вас затопчут на ближайшей соседней передаче в этой же радиостанции: "Будущее! Образы будущего! Подавай нам движение вперёд! Проектные инициативы, пятое-десятое. Стратегии!"

МАЛЯВИН: Да, Господи, одно другому не противоречит. Я только что пытался это объяснить.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: У кого, и кому ты пытался объяснить, если во всех программах, которые публикуют и пишут, этого нет.

МАЛЯВИН: Ну нет – это их проблемы. При чём тут я?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Но нами руководят, исходя из этих подходов.

МАЛЯВИН: Неправильно, значит, руководят.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Неправильно? А стены сыплются на нас.

МАЛЯВИН: Ну, что ж теперь делать? Пусть сыплются.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Поэтому эти разговоры пустые, что надо им объяснить, что они должны понять. Никто не должен этого и не будет этим заниматься.

МАЛЯВИН: А я не сказал, что они должны.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Олег Борисович, рассуди.

АЛЕКСЕЕВ: Ой, не могу. Слушателя лучше попрошу. Владимир, здравствуйте.

СЛУШАТЕЛЬ: Здравствуйте.

АЛЕКСЕЕВ: Что вы хотите нам сказать про модернизацию?

СЛУШАТЕЛЬ: Знаете, вы беседуете великолепно, вы говорите о доверии и там всё. Но я хочу привести пример. В нашей стране 3 миллиона женщин делает ежегодно аборт.

АЛЕКСЕЕВ: Нам сказал, да, министр здравоохранения.

СЛУШАТЕЛЬ: 3 миллиона человек ежегодно! Мы говорим о демографической яме, обо всех проблемах... Страна должна на дыбы встать и решить эту проблему! Ничего. Сказали и тишина. Все про модернизацию, про всё остальное...

АЛЕКСЕЕВ: То есть, вы считаете, что это демонстрация неверия, отсутствие мечты?

СЛУШАТЕЛЬ: Нет, мы говорим о доверии. Это означает, что женщины не доверяют обществу.

АЛЕКСЕЕВ: Я понял, понял. Спасибо большое. Андрей, добрый вечер.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер. Я о двух вещах хотел бы успеть сказать. Первая вещь. Много говорилось об опыте, но ведь, что касается диаспоральных китайцев – это люди, которые имели опыт несколько другой жизни. Не внутрикитайской, а скажем так, обобщённо, мировой – европейской, японской, американской и так далее. Этот опыт они принесли с собой.

И вторая вещь. Вот как бы есть такая тема театра марионеток. То есть, что нужно, чтобы идея (тоже упоминалась), она вдруг получила воплощение? Ведь то, что у Иммануил Кант называл "оживляющим представлением", то, что Мераб Мамардашвили называл "локус мистикус". То есть, существует некий центр культуры, который должен быть жив и должен быть в наличии.

Например, когда судья пользуется прецедентным правом, он же не применяет, например, направо и налево закон, что на пожаре нельзя есть бутерброд – это известный бредовый закон, который существует в штате Нью-Йорк. Он понимает, как с этим справляться и что делать. Для этого вот этот "локус мистикус" должен быть в наличии. Когда в обществе это мертво, то любые идеи, идеологии, проекты, они будут пустыми, потому что нет того, что оживит их, что воплотит.

АЛЕКСЕЕВ: Спасибо, Андрей.

МАЛЯВИН: Спасибо большое. Очень правильное, хорошее замечание, прекрасное. Вы сказали лучше, чем мы смогли это сказать. Вернее, чем я хотел это сказать, но так вот не получилось. Спасибо большое.

АЛЕКСЕЕВ: Ну что, завершаем что ли?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Что?

МАЛЯВИН: А что мы завершаем?

АЛЕКСЕЕВ: Владимир Вячеславович так...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну, если мы, так сказать, хотя бы отчасти смогли расшевелить этот вопрос об опытности мечтательства, воображения, преодоления разрыва мечты с существенностью, как говорили наши славянофилы молодые в XIX веке, когда мечта отдельно, а существенность, то есть, сущность происходящего – отдельно.

Но мне кажется, что мы не прошли ещё некоего слоя, касающегося нашего сознания и мышления, которое и позволяет как-то работать с этим более-менее проективно. Действительно, ни о каких ценностях не может идти вообще речь, если это, так сказать, ценное, значимое, не привлекает и мы его не исследуем, не чувствуя его, не воображая (другое название той же мечты). Что это вот тот тонкий слой способностей и гуманитарного какого-то умозрения и умоделания, который делает занятие, в том числе и всякими стратегиями, в том числе всякими модернизациями, мало-мальски осмысленным.

Иначе говоря, откуда берётся то базовое видение, которым якобы руководствуется первое лицо или группа первых лиц какой-то корпорации? Откуда берётся это видение, как не из способности воображения, понимания? А если они скукоженные или неразвитые?  

АЛЕКСЕЕВ: Да. Ещё до похода к министру финансов, который скажет, что на это нет денег.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Совершенно верно.

МАЛЯВИН: Я могу сказать, что любая традиция имеет эту формулу, надо только принять её и поверить в неё для начала. Каждая религия, любая культура несёт, иначе они будут просто мертвы.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Простите, каждая университетская традиция, в том числе и европейская, этому учит.

МАЛЯВИН: Замечательно.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: И не надо бежать в огород соседний. Хотя бы на этом уровне, вот то, что сделало Европу, дало ей способность завоевать своим правом и инновациями весь мир, было выковано в европейских университетах и академиях, ну и орденах и так далее. Хотя бы вот это уразумейте насчёт опыта, а уж потом начнутся духовно практические тонкости, отличия даосизма от суфизма и так далее.

МАЛЯВИН: А почему нужно верить человеку, как вы думаете? Вот мой ответ таков: человек велик не тем, что он сделал, а тем, что он не совершил. Как ни странно.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Ну, мы тоже любим парадоксы.  

МАЛЯВИН: Ну при чём тут парадокс? Это реально...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Потому что это типичный, стопроцентный парадокс. Вот для слушателей вроде меня.

МАЛЯВИН: На этих парадоксах вся жизнь стоит.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: На здоровье!

АЛЕКСЕЕВ: По этим звонкам и по напряжённости нашего разговора, который вокруг мечты особенно обострился, я понимаю, что если говорить о доверии, то, конечно, нужно, прежде всего, начать с доверия к этой самой мечте. Потому что мечта испаряется, потому что мы ей не доверяем, то есть, не доверяем себе, что способны с ней что-либо сделать. А уж потом возникает это доверие между людьми и так далее, и тому подобное.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Если уж вам надо для этого какой-то опыт и примеры, то обращайтесь, так сказать, к опыту любви. Вот всё, что вы про неё знаете и не знаете, вы будете не знать или знать по поводу стратегии...

АЛЕКСЕЕВ: Этой конкретной новой.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Конечно. Потому что, то же самое – вера, доверие, ревность, ревностное отношение. И вся речь влюблённых – это речь стратегических решений. Если угодно, если кому-то нужны метафоры.

МАЛЯВИН: Да. А я бы хотел ещё добавить, что

тот, кто не умеет мечтать, того будут преследовать кошмары. Вот так. Либо вы имеете мужество мечтать, либо будете жить в кошмарах.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: И всякая серьёзная власть.

АЛЕКСЕЕВ: Да. Ну и в этом, собственно, и состоит слабина политиков последних десятилетий, что они не способы на производство мечты...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Даже не производство... Доверять собственному опыту...

МАЛЯВИН: Доверять. Тут производить ничего не надо.

АЛЕКСЕЕВ: Да.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: А те, кто рискнёт – тот пьёт шампанское.

АЛЕКСЕЕВ: Да. Ну ладно, подольём маслица! Может быть, мечта появится и доверие к ней.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Что-то, я смотрю, вы так клюнули на...

АЛЕКСЕЕВ: На маслице?

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Как воробей на мякинку!

АЛЕКСЕЕВ: Спасибо, Владимир Вячеславович. Встретимся на Красноярском форуме и продолжим этот разговор.

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: Желаю вам приятно провести там время.

АЛЕКСЕЕВ: Да, видно, ты не хочешь туда поехать, Олег Игоревич? Спасибо слушателям, которые нам позвонили. До встречи в следующий четверг. Мы продолжаем готовиться к Красноярскому экономическому форуму и обсуждать с разных сторон тему модернизации. Следующая будет посвящена...

ГЕНИСАРЕТСКИЙ: И эфиру спасибо!

АЛЕКСЕЕВ: ...Технологическим инновациям. То есть, мы в каком-то восторге. Пока.

Владимир Малявин. Самозабвенная страна, или инновация в России

1

У России, как известно, "особенная стать". А упорное желание верхов России перенять чужое, как показывает история, рано или поздно вызывает в ней резкую, даже судорожную реакцию отторжения. Россия должна жить своим умом, что, кстати сказать, только и может сделать ее мировой державой. Ибо нет ничего более общезначимого, чем опыт самопознания.

Существуют два определения России: Россия – это не Европа и не Азия, и Россия – это евразийская страна. Оба определения пусты, что подтверждается траекторией русской истории: в своих предпосылках Россия есть "пустое место между Европой и Азией" (Даниил Андреев), Россия осознает себя в образе "милой пустыни" и в завершении своей истории, как продукт мобилизационной модернизации, оказывается технократическим "пустырем".

Россия всегда где-то за горизонтом:  бесконечная даль или затерянный в этой бескрайности островок, медвежий угол. Таков внутренний закон организации большого пространства. Оно неоднородно и, можно сказать, безразмерно.  Вот исходная точка русского уклада и русского сознания. Очевидные, но до сих пор плохо сознаваемые следствия это факта состоят в том, что русские опознают себя через... незнание себя и объединяются через свою разделенность. Индивид и социум в России попросту несоразмерны русскому пространству. Поэтому самоумалиться, устраниться, пожертвовать собой – главное русское искушение и  фундаментальный русский жест, зафиксированный в историческом предании как подлинное начало русской государственности. Он с неизбежностью сводит бытие России к инобытийности утопии.  На поверхности же русской жизни мы имеем дело с хороводом масок, проекциями внутренней реальности, миром-пустыней, оставленным сознательной волей и предоставленным самому себе.  Русское бытие или, лучше сказать, бытность России – это всегда драп, драпировка, служащая почти инстинктивному желанию схорониться, скрыть себя.

В этом пункте просматриваются глубинные основания русской историософии. Ибо к России неприменимы ни идея умозрительного познания и взаимосвязи субъекта и объекта (принцип Запада), ни отождествление сознания с пределом опыта, силой самотрансформации жизни (принцип Востока). Россия предъявляет, скорее, третью, асистемную возможность, в своем роде систематическую: опознание внутренней ограниченности обоих типов познания. Эта возможность обладает огромным разрушительным потенциалом, но она же способна максимально высвободить творческие силы человечества, что делает ее благоприятным фактором для инновации – этого, по крылатому слову Й. Шумпетера, "творческого разрушения". В ней же мы можем найти лучшее подтверждение догадке о том, что уникальность России есть залог ее всемирности.

С отмеченными чертами русского уклада довольно строго коррелируется религиозный символизм русской традиции. Мир горний и мир дольний, даже духовное и материальное выражаются в нем через свои противоположности: экс-центричная фигура блаженного оказывается  подлинным фокусом социума, духовная сила воплощается в святых мощах и декоруме ритуала, не сливаясь с материальностью мира (такое отождествление, политически равнозначное тоталитаризму, взрывает систему). Правда жизни предстает, как и свойственно декоруму, именно тенью внутренней правды, наполняя быт эстетической значимостью. А в центре культуры стоит понятие чина, чинопоследования, которое означает, собственно, возведение индивидуального существования в родовую полноту бытия. Чин всецело социален, он имеет вертикальную ось возрастания качества и принадлежит иерархическому порядку. Поэтому формируемая им культура не знает ни субъекта, ни "объективной действительности". Она взывает к чистому Присутствию – одновременно пределу явленности и сокрытости. Она обращена к чуду, как связи того и другого.

Вопреки распространенному мнению русская цивилизация не примитивнее, а много сложнее европейской. "Пустотность" России равнозначна, по сути, открытости русского сознания миру (вообще-то фундаментальный антропологический факт). Россия выработала эффективные формы социальной коммуникации поверх племенных и национальных культур. В русском плавильном котле этносов и культур сложился  многогранный и очень жизненный личностный тип. И то, и другое стимулировало инновационные процессы в русском обществе. Беда России в том, что ее образованные верхи оценивали самобытный русский порядок через призму заемного, большей частью западного мировоззрения, логически более упорядоченного, "рационального" и потому более поверхностно понятного. Русская история есть результат систематического непонимания русским обществом собственных основ.  Отсюда и неутихающий реформаторский зуд власти, и обращение к насилию, вплоть до тотальной мобилизации, как способу поставить под контроль непонятную и, следовательно, неуправляемую действительность. Реакцией правящего класса на вызов всемирной открытости (которая, впрочем, тоже ясно сознавалась и декларировалась в разных формах) стала сословная замкнутость в обществе и патерналистский консерватизм в идеологии, что со временем привело к появлению "подпольной России" в ее народной (община, секты) и интеллигентской (кружковщина) разновидностях. Формальная рациональность западного типа, ориентированная на публичное общество, обслуживала в России сословную замкнутость и связанные с ней предрассудки, отчего французы стали даже поговаривать, что "Декарт в России сошел с ума". И та же рациональность, требовавшая одномерности общества, порождала в русской истории всяческую чрезвычайщину.

Результатом внутренней разорванности русского уклада стали общеизвестные катаклизмы русской истории, Специалисты разного профиля сходятся во мнении, что современной России свойственны аморфность и пассивность  общества, нигилистическое отношение к  ценностям и праву. Нравится это энтузиастам инноваций или нет, но работать им придется именно с таким социальным материалом, имеющим к тому же очень глубокие корни в русском укладе. Но можно надеяться, что эти недостатки, не сказать пороки, России имеют и свои достоинства.  Как станет ясно ниже, они могут сыграть положительную роль в переводе России на рельсы инновационного развития.

2

Наш беглый взгляд на устои русской жизни несколько неожиданно подводит нас к тезису о наличии в принципе благоприятных условий для творчества и инновации в России. Изобретательность и склонность русских к новаторству, их интеллектуальная свобода, способность нестандартно и творчески мыслить – хорошо известный и не нуждающийся в доказательствах факт. Надо бы только добавить, что русские сильны именно в открытии нового и довольно равнодушны к переводу творческого акта в поточное производство. Достаточно вспомнить, что при Иване Грозном почти одновременно возводятся два очень разных шедевра русской архитектуры, – церковь Вознесения в Коломенском и Собор Василия Блаженного – и оба они остались в своем роде уникальными памятниками.  Русский стиль всегда представлен в цветущем разнообразии стилей.

Инновация, как и разруха, начинается в головах. Но в головах особо подготовленных. Инновация есть прежде всего педагогическая проблема. Способность к творчеству и новаторству требует особого типа образования. Последнее вовсе не подразумевает натужного натаскивания на творчество. Только ленивый обыватель сводит творчество к отдельным моментам в жизни горстки гениев. На самом деле способность к творчеству  совершенно естественна для человека; всякое действие, как заметил Г. Йонас,  является потенциально творческим. Более того, инновационную деятельность можно считать самым человечным началом в человеке, коль скоро сущность человека состоит в том, чтобы превозмогать, превосходить самого себя,  испытывать свою неопределенность, ощущать себя таким, каким он еще не бывал, но – должен быть. Выделять инновацию в особую область человеческой практики – значит, по саркастическому замечанию С. Фуллера, превращать ее в "прерогативу лузеров". Недаром в США что-то не слышно дебатов об инновациях – там они воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. В самом деле, творческий потенциал человека – это сила самой жизни, стихия текучая, как сам бесконечный поток жизни, проживаемая аффективно и, следовательно, имеющая единственным условием своего существования свободное и  искреннее общение. Творчество есть одновременно самый индивидуальный и самый социальный факт. Таковы и главная предпосылка, и лучшее оправдание инноваций в человеческой деятельности.

Итак, цель образования, развивающего инновационные способности человека,  состоит не в усвоении социальных ролей (традиционное общество) и не в воспитании автономной личности (общество модерна), а в высвобождении имманентной человеку жизненности во всей ее эмоциональной, интеллектуальной и духовной полноте. Эта цель заключается, собственно, в достижении духовной просветленности, необыкновенной чувствительности и непрерывного бдения сознания, радостного самочувствия жизни. Речь идет о раскрытии первичной жизненной реальности в ее чистом динамизме, который предшествует разделению  сознания и бытия и всему миру вещей. В этом потоке чистой бытийственности бытия ничто не дано, но все только задано, все исчезает прежде чем обретет внешнюю форму,  или, говоря словами древних даосов, "образ еще только хочет родиться, а превращения уже творят новые чудеса". Инновационное начало деятельности напоминает летучую стихию сна, ее образы имеют фантомную природу. Речь идет о  виртуальной бездне бытия, являющей себя в самосокрытии. Приятие этой бездны обеспечивает два важнейших условиях творчества: свободу от внешних стереотипов и открытость  бесконечному разнообразию жизни.

Интересно, что именно такое представление о реальности было принято в древних традициях духовной практики. В наше время оно обнаруживает много точек соприкосновения с миром информационных технологий, упразднившим былую оппозицию субъективного и объективного измерений мира. С точки зрения классической западной мысли оно выглядит аномалией, утратой духовных и нравственных ориентиров. В действительности это новое откровение имманентной правды жизни, как условие и среда коммуникации,  требует смирения и глубоко морально по своей природе; его корни – в изначально присущей жизни силе эмпатии. Другое дело, что оно предполагает иерархию ступеней просветленности и наличие элиты, владеющей методами духовного восхождения. Однако эта иерархия имеет только учительную функцию и не предполагает отношений неравенства или эксплуатации в обществе.

Малоизвестное, но важное обстоятельство заключается в том, что понятое таким образом инновационное начало практики имеет основанием самые глубинные слои человеческого сознания, коренится в опыте предшествующих поколений и потому, помимо прочего, способно поддерживать преемственность народного самосознания, понимаемого не в смысле чахлой "национальной идеи", но как полнота народной памяти и вариативность будущего. Соответствие бессознательным ожиданиям общества – не последний фактор успеха конкретных социальных инноваций. Кроме того, инновация выполняет важную психотерапевтическую роль в социуме: оно утверждает попятное, возвратное движение сознания к его внутреннему истоку, тем самым освобождая индивидов и общество от бремени актуальной истории, открывая простор для проектной деятельности. С этой точки зрения инновация есть подлинное средоточие народной жизни.

Описанный здесь тип инновационной, или первичной, социальности не совпадает с формальным обществом и даже не нуждается в нем – немалое преимущество в условиях России. Но примечательно, что логика развития современной (эпохи постмодерна) социологической мысли тоже приводит ее к понятию социальности, выявляющейся только после устранения, "разделки" внешних общественных форм ("Сообщество любящих" М. Бланшо, "Недействующая общность"  Ж.-Л. Нанси и др.)  Нетрудно увидеть черты такого интимно-всеобщего социума в сетевых сообществах, но также в русском идеале соборности.

Идея инновационной социальности снимает очень болезненный в современной социологии вопрос о субъекте инновационных процессов. Последние становятся именно общим делом, но, конечно, не в смысле мобилизационного коллективизма, подчиняющегося  некой субъектной воле. Речь идет о  спонтанной сообщительности, которая предваряет все сообщения и даже общение как таковое. Можно только позволить ей быть в акте самооставления, смирения как жизни в мире с миром. Мир богат жертвенной щедростью того, кто способен, как говорили древние даосы, себя "забыть", полностью оставить себя – и оставить все на месте. Еще раз: подлинное условие  инновации есть, как ни странно, традиция: сила забвения, позволяющая родиться новым формам жизни, и среда, где все передается, но никто ничего не имеет.

3

Созидание инновационной социальности требует, разумеется, политической воли, хотя и особого рода. Ее субъектом может быть любая наличная власть, но действующая ненасильственно, только создающая условия для инновации, как земледелец создает условия для произрастания своих посевов. Власть, строго говоря, не властна над инновацией, ведь с нашей точки зрения последняя вырастает из допредметной заданности жизни и вызревает в рамках иерархии, отношениях наставника (образ родовой полноты бытия) и ученика.

Принципы инновации должны быть внедрены в систему образования – как общего, так и профессионального – и непосредственно в общественную жизнь в виде различных центров духовной практики. Дело сложное, требующее немалых вложений и еще большей политической воли, но совершенно необходимое. Не нужны никакие нормативы, планы и графики. Инженерия инновации должна иметь своим фундаментом всеобщие и методичные усилия общества по взращиванию доверия к творческому потенциалу жизни. Инновация, замечу, всегда существует в конкурентной среде, как цветок в теплице, и надо уметь эту среду культивировать.

Итак, именно правительство обязано осуществить инновационное высвобождение и преображение личности в масштабах всего общества, а это требует колоссального, недостижимого нынче доверия к человеку и  спонтанности  самой жизни. И как раз здесь факторы разнородности русского пространства и слабой управляемости России, даже русский нигилизм, так ужасающие наших благонамеренных ученых, могут оказаться полезны. Нужно придать внятный смысл давно уже бытующей в России политике, которая руководствуется пониманием  того, что люди могут быть вместе благодаря тому, что их разделяет, что общество знает себя в меру... забвения себя (не случайно в русском языке самозабвенность есть признак одновременно усердия и счастья). На практике это означает взаимное увязывание, некую глубинную согласованность двух  очень разных, почти непрозрачных друг для друга измерений человеческого существования: исконную открытость неопределенности бытия и актуальность человеческой практики. Нужно понять, что мистическая глубина сознания обуславливает безупречную точность и действенную новизну действия. Инновация в своем истоке – это следование творческим переменам жизни, которое есть одновременно наследование Изначальному (и потому непреходящему). Традиционно эти два аспекта инновационной политики соотносились с имперским началом, всегда объединявшим трансцендентный символизм духовной практики с разнообразием локальных укладов.  Здесь следует говорить уже  о метаполитике, т.е. политике, превзошедшей самое себя и пребывающей за горизонтом предметного мира, растворившейся в чистой, недоступной рефлексии  качественности практики, имеющей и  материальное, и духовное измерение. Сегодня мы уже можем  наблюдать многие признаки подобной перемены от умирания идеологизированных партий до стремления администрации стать чисто "техническим" органом. В будущем, полагаю, нас ожидает растворение власти в потоке жизнетворчества. Сказал же Ницше, что "настоящая власть, как все доброе на земле, в конце концов, упраздняет себя".

Современная политическая теория разрывается между требованием радикальной политизации жизни, введением в политику всех наличествующих в обществе интересов и мнений, с одной стороны, и утверждением "смерти политики", фактической деполитизации общества, с другой. Но одно отстоит недалеко от другого: допущение всех мнений равнозначно исчезновению агональной политики слова. Утрату публичного пространства в политике  можно считать свершившимся фактом. И нельзя не видеть, что пресловутый русский драп хорошо согласуется с новым, принципиально неоднородным пространством метаполитики – политики самопротиворечивой  без конфликта . Русское странничество так естественно сопрягается с русской проповедью "всечеловечества" именно потому, что утверждает взаимную соотнесенность людей в их способности к безусловной, предваряющей индивидуальное сознание сообщительности. Такое сопряжение учит открывать в личностном состоянии состояние душ и, добавлю, несет в себе большой социальный заряд. В этом опыте пограничности, исхода в себя сознание уже неотделимо от действия, и это единство мысли и деятельности утверждает целостное отношение личности к миру. Так в метаполитике сообщительности находит свое решение проблема техники.

Конечно, метаполитическая перспектива пока остается смутной догадкой и для общества, и для правительства. Она покажется многим утопией, каковой, по сути, и является. Однако же речь идет о жизненной имманентности, чистой "таковости" существования, которой никто не может избегнуть. Это реальность всецело практическая, которая является первым условием человеческой социальности.

Метаполитика требует метанойи, отказа от индивидуалистической этики модерна во всех его формах – либерализма, социализма, национализма – и перехода к этике сообщительности, которое сделает возможным, как говорил Валериан Муравьев, "Большое Действие", относящееся к "сверхвременному порядку жизни соборного тела". Оставим соблазн модернистской героики. Возвышает не титаническое действие, а смирение: впереди всех будет тот, кто умеет быть позади других. Потому что лишь тот, кто смиренно наследует неизбывному, возвратится к изначальному.