Дмитрий Несветов - Авторская колонка http://www.finam.fm/blog/121/ Finam.fm: Дмитрий Несветов - Авторская колонка http://finam.fm/s/logo_yn.gif Финам FM http://finam.fm/ Трудности манифеста http://finam.fm/post/235/ Бывают в истории фрагменты и отрезки, когда кажется, что все – не ладно, все – не так. Оно, конечно, всегда не так, но в иные времена – особенно чувствительно и всеохватно. Когда на это объемное ощущение непопадания – ни управы, ни затвора. Тогда охлажденные метафизики закатывают цивилизации и хоронят Бога, а люди более впечатлительные и нервические заходятся в одержимости нового нехоженого опыта: художники бегут от постылой фигуративности, поэты складывают стихи рваной лесенкой, а музыканты выламывают привычную гармонию и затейливо кодируют партитуру. Да мало ли, что еще вытворяют…

Самое занятное, что это не блажь, не распущенность, не душевное расстройство и не пресыщенный снобизм. По крайней мере, не только. Это симптомы какого-то фундаментального нестроения, болезненного несоответствия. И оные чувствительные натуры отлавливают эти нелады в отношениях человека с миром едва ли не первыми.

Наиболее ретивые и, между прочим, отважные из них берутся сообщать потерянным современникам о неладах и нестроениях предельно радикальным, бескомпромиссным и безапелляционным образом. Ровно так, сравнительно недавно миру явились столь знаковые высказывания и артефакты как "Черный квадрат" Казимира Малевича, "Фонтан"-писсуар Марселя Дюшана, "4’33’’" Джона Кейджа, сплошной поток дискретного сознания "Улисс" Джеймса Джойса и иные совсем не многочисленные им подобные из того же "отвязного" ряда. Крепко сковав испуганное внимание окружения небывалой намеренной дерзостью, оные изделия и их окаянные ваятели вызвали самый нелепый и беспомощный из доступных рефлексирующему сознанию вопрос: "И что?"…

Вся штука в том, что в описанной оказии все продукты, изделия и артефакты художественного освоения покосившейся реальности утрачивают свое видовое и в иных обстоятельствах непреложное свойство – самодостаточность. Подлинное произведение искусства, как целостная завершенная сущность, говорит за себя и не нуждается в сторонних разъяснениях и подпирающих костылях – потому как стоит само. Здесь же требуется фон, рама, контекст, более обзорная рефлексивная позиция – иначе не прочесть.

А прочесть вроде как надобно. И намалеванный на холсте квадрат правильной формы, и сантехническое приспособление на вернисаже, и четыре с половиной минуты молчания в концертном зале – не замкнутые сущности, а разомкнутые, контекстуальные. С выраженной интенцией деконструкции. Это манифесты, позывы, окрики. Отчаянные, но вместе с тем совершенно определенные и направленные. О кризисе смыслов и деградации форм, о триумфе интерпретаций и симулякров и невозможности прямого художественного высказывания с прежним инструментальным набором, о безвозвратно ускользающей реальности и необходимости поиска новых культурных кодов, о тех самых неладах и нестроениях мира.

Манифесты прочли – художественное и интеллектуальное пространство разительно переформатировали. Ладно ли, дурно ли – тема особая, но нараставшую культурную ригидность, кажется, одолели. Надолго ли?

Манифест хорош тогда, когда за ним следует действие, желательно осмысленное и уже не только деструктивное. Совсем скверно, когда за манифестом следует новый манифест, пережевывающий мотивы прежнего и соскальзывающий в мертвечину вторичности и эпигонства. Больше одного раза "Волки!" кричать не умно. Во всяком случае – непоследовательно…

Манифесту, озабоченному демонтажем и деконструкцией, контекст нужен. А действию – нет. Оно самодостаточно. Чем гнетет. И обязывает…

]]> Tue, 10 Apr 2012 17:39:00 +0400 Приношение http://finam.fm/post/232/ Поздней осенью 1844 года на Васильевском острове Санкт-Петербурга скончался поэт и драматург, действительный член Императорской Академии наук и Статский советник, жизнелюб и гурман, чудак и домосед Иван Андреевич Крылов. Скончался вследствие переедания своими любимыми пирогами с гречкой. Ничем иным этому нелепому человеку, ленивцу, неряхе и обжоре, даром что известному всей читающей Империи, скончаться было, разумеется, никак не возможно.

И только самые доверенные знали, что роковым недугом стало двустороннее воспаление легких, по-книжному именуемое пневмонией, которую 75-летний старик не смог снести. А анекдотец про неумеренное чревоугодие пустил сам в назидательных, или Бог его ведает каких, целях. Накануне погребения в Александро-Невской лавре многие из его ближнего и дальнего круга (общим числом в несколько сотен читающих душ) получили 9-томное собрание басен с траурной надписью на заглавном листе: "Приношение. На память об Иване Андреевиче. По его желанию".
"Какое-то веселое лукавство ума, насмешливость и живописный способ выражаться" - годами ранее писал о его литературных проделках Пушкин. Поспешная гибель которого далась старику очень тяжко – после нее (в следующие лет семь) он больше ничего так и не написал. Тургенев вспоминал о его совершенной непроницаемости, неподвижности, отрешенности последних лет. "Ни сонливости, ни внимания на этом обширном, прямо русском лице… да по временам что-то лукавое…".

Как будто растворился. Или наоборот…

Всю свою жизнь этот лукавый остроумец создавал собственный жанр, законченный образ, новое качество, живую сущность, чистую онтологию – и преуспел, окончательно и совершенно осознанно растворившись в ней. До неловкого и поучительного анекдота про неумеренность и пироги с гречкой. В самом деле, на что нам правдивая память о жизни и быте чудаковатого старика, если есть обаятельные и "живописные" стихотворные истории – добрые и едкие, хитрые и назидательные, точные и запоминающиеся, но главное – живые, настоящие… Надолго. Целый мир историй… Они и есть – "приношение".
Чистая онтология – в цене. Она состоит не только в явленных сущностях и смыслах, она еще и целая жизнь, замкнутая на них, "снятая" в них. Она не только ЧТО, но и КАК. И Бог весть, что важнее…

Таковое тождество смыслов и жизни, таковая цельность и онтологическая самодостаточность – клиническая редкость, почти математическая погрешность. Но покуда еще чудеса случаются…

Другой старик со скверным характером, декан Дублинского собора Св. Патрика Джонатан Свифт, живший столетием ранее, последний свой десяток лет и вовсе молчал. По сей день достоверно неизвестно отчего – то ли от физической немощи, то ли от душевного расстройства, то ли оттого, что все уже сказано, но так и не услышано, и всякие дальнейшие разговоры приобретают навязчивый и невыносимый оттенок бесполезности и вторичности.
Всеобщих смыслов не бывает – это суррогат и пустые химеры вроде идеологий и массовых утопий. Смыслы бывают только личными. Или это что-то совсем другое. Оттого и путь исканий, и откровения, и амбиции, и искушения по дороге – все это очень личная история. С неизвестным исходом.
Иногда и молчание – выход. Единственный. Онтологический. И судя по всему – непомерно дорогой.
Тоже приношение…

]]> Mon, 02 Apr 2012 15:00:00 +0400 Мания следа http://finam.fm/post/229/ Всякий смертный в разные фрагменты пребывания на свете этом подвержен множеству ментальных маний. Едва ли не самая навязчивая из которых – оставить след. Напоминание миру о себе. Начертательное, предметное, осязаемое и желательно не изводимое…

Самый спорый и проверенный выход подсказывает мать-природа и родовые плотские инстинкты. Но крепкого и здорового потомства, даже обрамленного (как предписывает традиция) надежным жилищем и свежевыращенными зелеными насаждениями, неуемной одержимости наследить оказывается недостаточно. Надобно чего-то посложней, да пообстоятельней. И амбиции с гордыней не ветром надуло – все же "человеческое, слишком человеческое".

Не кролики, чай…

Таким вот затейливым образом – вослед позывам означенной мании и в видах уберечься от природных и внутривидовых стихий – и народилось то, что теперь принято именовать материальной и духовной культурой человечества. Укрощение стихий и ублажение одержимостей дались ему совсем не льготно – напротив, предельным напряжением сил, в иные эпохи и времена – запредельным…

К концу минувшего столетия как-то окончательно отстоялась убежденность, что природные напасти и внутривидовая агрессия в целом одолены и покоятся там же, где и смертельные пандемические недуги, "эдипов комплекс" и "сизифов труд" - в мороке пережитого исторического опыта. Тем самым высвободив энергию для удовлетворения жгучего желания собственного следа, содержательно и онтологически более вместительного, чем простое воспроизводство рода и племени. Тут и постиндустриальная эпоха подоспела со своими замысловатыми технологиями и могучими глобалистскими амбициями.

Ментальный и технологический прорыв, однако, обернулся совсем не тем, что от него ждали. Снижение институционального порога, несчетное умножение полей общего внимания и доступность средств выражения привели к тому, что несокрушимая в своей массовости фаланга страждущих оставить по себе память резко понизила качество артефактов и решений, как глобальных, так и локальных, и обрушила основание корпуса критериев меры, вкуса, стиля… Человечество почти безропотно подсело на вторичность, мнимость, легковесность, посредственность, эклектику, на фальш-панели и псевдостили, адаптированные тексты и одноразовую посуду. Куча мусора в музейных стенах – под видом концептуального арт-объекта, малограмотная виртуальная графомания – в роли нон-фикшн, образная беспомощность с прыгающей расфокусированной картинкой – под этикеткой арт-хауса.

И все это массовое шапито – всего лишь из-за слишком ретивого и чересчур буквального следования двум нехитрым максимам: затейника Энди Уорхола про всеобщее право на 15 минут личного признания и сказочника Льюиса Кэрролла про то, что все сказанное трижды кряду становится истиной. Чересчур буквального. Не становится…

К тому же, "пораженье от победы", как известно, отличать будем не мы…

Разгул вторичности и утрата критериев едва ли так сойдут… Как филигранно обозначил это смещение применительно к визуальным искусствам наш современник А.Кайдановский, "хороший режиссер – не тот, кто снимает хорошие фильмы, а тот, кто не снимает плохие".
Больно тонкий фильтр для нашего разгульного времени…

]]> Tue, 27 Mar 2012 11:10:00 +0400 Усталость бессилия http://finam.fm/post/227/ Растерянность, апатия, утрата смыслов больших и малых, стойкое ощущение конца мира и истории, собственного конца… И ожидание – чего-то неведомого, но непременно скверного, катастрофичного…

"Закат Европы", "конец истории", "гибель богов"…

По-книжному такое состояние называется "апокалиптическим мироощущением", на языке теософской традиции – "богооставленностью". Если верить свидетельствам – от Софокла и Сенеки до Ницше и Шпенглера – в подобное состояние человеческое сознание впадало довольно часто, когда массово – когда по отдельности, когда рефлексивно и осмысленно – когда не слишком. Можно даже сказать, что оно из оного состояния толком и не выходило.

Что же это за дефект такой? Каковой природы – первородной или благоприобретенной? За недоумие и грехи смертные. Или вечное оправдание отстранению, уклонению, бессилию?..

Один "естествоиспытатель", на себе познавший силу разрушительного декадентского влечения начала минувшего века и странным образом избежавший интеллектуальной и духовной аннигиляции – Н.А.Бердяев много спустя в своей "философской автобиографии" уверял, что "богооставленность переживают не только отдельные люди, но и целые народы, и все человечество, и все творение. И это таинственное явление совсем не объяснимо греховностью, которая ведь составляет общий фон человеческой жизни".

Так чем объяснимо? Деградацией и исчерпанностью идей и парадигм, овладевших миром многие лета тому назад, ложностью целей и невозможностью истин, утратой целостности мира и его тождества с человеком… Тем, что по-бердяевски величают "проклятием объективации" - представлением о бытии и мире как о субъект-объектной матрице, плоскости препарированной предметности. В силу чего - если согласиться с тем, что написано в многоумном труде про смысл творчества – человеческая "культура по глубочайшей своей сущности… есть великая неудача".

Хитрость и коварство еще и в том, что всякая новоиспеченная идея и всякое свежеисполненное действие, даже те, что рождены в пределах линейной предметности, имеют онтологический шанс только в момент своего явления, после чего, если не подвергаются забвению, немедленно приобретают очертания и свойства культурного образца, в каковом виде поступают в пыльные исторические закрома прежнего опыта, где оседают и представляют собою уже узко академическую, а временами и исключительно клиническую ценность. Потому и "великая неудача" как вечное поражение. И богооставленность как проклятие…

Человечество "должно помочь само себе, сознав, что отсутствие трансцендентной помощи не есть беспомощность, ибо бесконечную имманентную помощь найдет человек в себе самом, если дерзнет раскрыть в себе… все силы Бога и мира".

Мог ли полагать премудрый автор, что спустя без малого столетие это его суждение про тождество между судьбой человека и метафизикой истории из все того же трактата о творчестве будет звучать почти в интонациях остроактуального политического памфлета. Особенно в пределах его усталой и так и не оправившейся от бессчетных поражений отчизны.

То-то подивился бы…

]]> Mon, 19 Mar 2012 17:40:00 +0400 Издержки свободы. http://finam.fm/post/224/ "Лили на землю воду – нету колосьев, чудо! Мне вчера дали свободу – что я с ней делать буду?"…

Согласимся с поэтом – в самом деле, что? И к чему она? Крест этот смертный. И вечные метания…

Некогда раскушенное по коварному наущению яблоко из одного закрытого ботанического сада открыло нам глаза на мир и наше место в нем. И сделало, будь оно не ладно, свободными. С тех благословенных пор и маемся.

Идея первородного греха и жалованной человеку смертному свободы наряду с идеями Преображения и Спасения – центральная Христианская идея. Верховный нарочито попускает свободу и развлекается наблюдением за суетой опекаемых в отчаянии выбора. Занятное, надо думать, зрелище.
Конечно, свобода не от Бога, полагал Н.А.Бердяев, поскольку всякий раз балансирует на границах зла и грехопадения. Но Богоугодна – ибо подразумевает и стоящую альтернативу – возможность благотворного спасительного выбора. Но только возможность. Никак не больше.

Это баловство и пограничное балансирование всегда дорого обходилось человечеству – слишком часто сваливалось за грань. Поэтому мыслящая его часть всеми доступными средствами пыталась ограничить разудалые проявления дарованной свободы. Рациональная философская традиция вплоть до марксизма упорно призывала определять ее как оборотную сторону, свойство, предикат необходимости, познанной или не познанной, внутренней или внешней. Не отставала и политическая классика, еще в Декларации прав человека и гражданина и Билле о правах трактовавшая свободу как возможность "делать все, что не несет вреда другому". Но как-то не слишком убедительно…

"На абсолютно свободном рынке в силу определения должны быть представлены услуги ограничителей абсолютной свободы" - утверждает один злой и желчный современник в своем знаменитом памфлете про поколение, выбравшее напиток на основе кофеина. И тоже слегка лукавит, потому как оный памфлет как раз таки не про опасности и беды кофеиновой свободы, а про вырождение и отсутствие самого субъекта какого бы то ни было свободного выбора. Все – нет его, стерся, рассосался, "оцифровался"… А сама свобода – не более чем химера, "вау-импульс"…

Выбор – очень личная история. И главная беда и гнет его не в остроте явленных альтернатив и не в риске задеть соседа, а в его непрерывности, в постоянной необходимости его совершения. Выбор нельзя сделать проспективно, наперед, прозапас. Каждый день, час, каждый новый эпизод столкновения с миром человек оказывается перед новой альтернативой. Новой – даже если внешне она необычайно походит на прежнюю. И всякий раз, снова и снова он вынужден выбирать – образ жизни, предмет приложения сил, среду кормления и обитания, предпочтения и обязательства, свой круг, свою любовь, каждый следующий шаг. А это зело утомительно. Почти непосильно. Но иной исход очевиден – как только человек сознательно или неосознанно остановится в выборе по собственному почину, за него это начнет делать кто-то другой.

"Потенциал моей свободы остался тот же, что и прежде. Я не совершил выбора, я себя не ограничил. Двери закрылись по причинам внешнего свойства. А лично я остался тем же, кем и был. Вы заметили – я даже со стула не встал", - говорит герой ироничного Славомира Мрожека в грустной истории про отказ от выбора.

Тем же, кем и был… Похоже, личная свобода – это и есть постоянное "вставание со стула". Даже когда очень хочется посидеть…

]]> Tue, 13 Mar 2012 17:40:00 +0400