Студент – это не только заветный билет в кармане и 4-5, а то и 8-10 лет узаконенного безделья, прерываемого лихорадочными припадками сессий. Это еще и особое положение в обществе, определяемое наличием молодых сил, жаждой знаний (а также жизни, любви, алкоголя), беспечностью, бедностью, идеализмом, но еще и критическим настроем по отношению к обществу и обывателю. Студенты – это боевой отряд, острая приправа к обществу, живительный фермент. Средневековые ваганты и школяры, среди которых были и висельник Вийон, и влюбленный Абеляр – от них дрожали парижские кабаки и запирали окна горожане. Пытливые студиозусы времен Фауста и пражских алхимиков и иссеченные дуэльными шрамами бурши из Гейдельберга и Геттингена, откуда вырос весь немецкий романтизм, буря и натиск. Русское революционное студенчество 19 века и чеховский идеалист, "вечный студент" Петя Трофимов, не говоря уже о парижском мае 1968го и пекинской площади Тяньаньмынь в июне 1989го – все они заставляли общество бурлить и порой расплескиваться из котла.

Даже в полузадушенном СССР студенческая традиция жила и пульсировала: можно вспомнить блестящий московский ИФЛИ в 1930е, откуда вышли поэты Твардовский и Слуцкий, философы Ильенков и Померанц, Зиновий Паперный и Лилианна Лунгина, лицейский дух Физтеха 60х, лекции Мамардашвили во ВГИКе в конце 1970х, спектакли опального Виктюка в Студенческом театре МГУ…

Вся эта вольница осталась в прошлом. Нынешний российский студент является копией (а точнее, эскизом) среднестатистического россиянина: ждущий милостей от государства, но при этом себе на уме, прагматичный до цинизма, нагловатый конформист, он преследует свои интересы, но не готов делиться с обществом. Двадцать лет распада и коррупции в системе высшей школы, оставленной государством на откуп нашему дикому рынку, превратили ее в бюрократическое, полумифическое и совершенно неконкурентное образование с сотнями "академий" и "колледжей", фальшивыми дипломами, купленными экзаменами и зачетами, отлаженной системой плагиата и дипломных работ на заказ. Видя перед собой этого монстра, студент напрочь лишается каких бы то ни было идеалов просвещения и иллюзий о "лучшей поре жизни" и рассматривает высшее образование как досадный барьер на входе во взрослую жизнь, который надо перемахнуть с наименьшими для себя потерями. Кто-то сразу покупает билет во взрослую жизнь (т.е. диплом), кто-то делает это в рассрочку, покупая по отдельности зачеты, экзамены и курсовые, кто-то комбинирует, добросовестно учась по одним предметам и срезая углы на других… Российское высшее образование – это даже не барьер, а огромный дырявый забор со множеством лазеек, приватных калиток и парадных ворот с охраной. Можно зайти под фанфары, а можно и проскользнуть.

В каком-то смысле наши вузы правильно готовят студента к жизни: они учат халяве и штурмовщине, учат давать взятки и втираться в доверие, учат ловкачеству и конформизму. Они, конечно, учат и массе других полезных дисциплин, и вообще при желании всякий может взять от российской высшей школы образование, кое-где приближающееся к мировому уровню, притом за дешево, а то и бесплатно – традиции советского просветительского проекта и советской высшей школы, особенно в точных науках, еще не до конца потеряны. Проблема, однако, в недостатке этого самого желания, в отсутствии структурных стимулов учиться. Студенты все чаще рассматривают образование не как подготовку к жизни, а как отсрочку от жизни, подобно отсрочке от армии. Она дается человеку один раз, и надо прожить ее максимально прикольно, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые и т.п.

Отсюда, от морального кризиса современного российского образования, берется и коррупция (тут проблема курицы и яйца, студент и препод повязаны одной цепью взяточничества так же, как и гаишник с водителем: обоим это удобно). Отсюда и апатия, и отсутствие коллективной борьбы за свои права, а порой и простой сервилизм студентов, которых, как таджикских дворников, можно гонять на митинги "Наших" и выборные "карусели". Отсюда и конформизм современного студента, который сознательно готовится стать винтиком в машине корпоративного государства: уже с первого курса его мысли о стартовой зарплате в "Газпроме" или "Лукойле", хотя самые дальновидные мечтают о работе в госслужбе – пусть не денежной, но теплой. Смешно даже представить такое, что в 19 веке, что 20м: чтобы студент мечтал стать чиновником жилкомхоза или миграционной службы! У нас это в порядке вещей.

Когда по следам горячего 1968го Герберт Маркузе писал свое знаменитое "Эссе об освобождении", он говорил о передовой роли студентов именно потому, что они еще не участвуют в воспроизводстве буржуазного общества, не работают по найму и не включены в культуру потребления. Это делает их критиками системы, а благодаря высокому уровню образования и способности к рефлексии студенты являются в культурном смысле наиболее передовым слоем. Написано это было явно не о современном российском студенте, который стремится ровно к обратному: как можно быстрее вписаться в буржуазное общество и культуру потребления, пойти на хорошую практику в корпорации, раньше всех устроиться на работу, померяться с однокурсниками гаджетами, модной одеждой, а то и машинами.

Именно поэтому у нас не будет ни мая 1968-го в Париже, который перерос в общенациональную забастовку профсоюзов и движение за отставку Де Голля под лозунгом "Десять лет – хватит!" (год спустя Де Голль таки подал в отставку). Не будет у нас и ноября 1973-го, когда против хунты "черных полковников" взбунтовался афинский Политех – режиму после этого остался год жизни. Не будет и двадцатилетней войны токийских студентов против строительства аэропорта Нарита в 70-80е годы, что предусматривало переселение тысяч крестьян, за которых студенты и вступились. Вы представляете, чтобы российские студенты отправились в Сочи бороться за права жителей, незаконно переселенных в ходе олимпийской стройки?

Разрозненные акции гражданского протеста студентов, типа пикета против приезда Медведева на журфак МГУ, остаются отдельными эпизодами, и студенчество далеко не играло главной роли на Болотной и Сахарова – там митинговали уже состоявшиеся городские профессионалы, креативный класс. Куда более показателен эпизод со студентом журфака МГУ, дожидавшимся в коридоре Медведева, когда тот сегодня повторно приехал на факультет сгладить впечатление от прошлогодней встречи. Студент бросился к президенту с просьбой: "возьмите меня на работу!" "Кем вы хотите работать?", спросил Медведев. "Все равно", ответил студент.

Нынешние российские студенты не более опасны для власти, чем пьяные десантники на День ВДВ. Но те хотя бы купаются в фонтанах и целуются, полуголые, пугая мирных граждан, а студенты и на такую пощечину общественному вкусу не способны. Татьянин день остается безобидной виньеткой, когда мы отмечаем, сами не знаем что. Впрочем, такое бывает и по крупным государственным праздникам. Нам не привыкать.

О проблемах российского студенчества говорим сегодня в эфире "Археологии" с Валерией Касамарой, доцентом ВШЭ, и Павлом Стоцко, заместителем председателя Российского студенческого союза. Присоединяйтесь к нам в 20.05.

Ответ надо искать как в технологических особенностях платформы, так и в социальном портрете аудитории, агрегатором которой выступил Фейсбук. Во-первых, технология. В интерфейсе Фейсбука удалось достичь максимальной гибкости и тонкой кастомизации пользовательской среды. Здесь мы живем не просто в информационном потоке, а в настроенном нами самими динамическом пространстве, где можем отсечь нежелательную рекламу и неинтересных друзей, незаметно выйти из надоевшей дискуссии, моментально подгрузить линки, фото и видео и главное – нажать универсальную кнопку лайк.

Лайк – гениальное изобретение, интернет-аналог тонкой социальной связи (улыбки, рукопожатия, взгляда), которая превращает толпу в общество. Не бесконечные первонахи и холивары ЖЖ, ставшем площадкой для демонстрации и столкновения эго, не "пять с плюсом" прелестям девушек на пляжах Хургады в "Одноклассниках", превратившихся в сайт знакомств для тех, кому за 30, а крохотный нейрон лайка – ниточка, из которых ткется ткань социума, создается социальный капитал.

Люди, живущие в Фейсбуке, не привыкли быть ленивыми потребителями и оценщиками информации, это платформа, которая требует активной позиции, коллабративной фильтрации, со-творчества, интерактива. Они не готовы принимать контент, который им спустили, они хотят выбирать, комментировать и лайкить. Поэтому когда администраторы выборов 4 декабря кинули им протухшую рыбу под названием "Единая Россия" и убрали опцию удаления и комментария, пользователи возмутились. Так принято в сегодняшней (да в общем-то и в небесной) России, так принято на федеральных каналах ТВ, но так не принято в Фейсбуке. Отсюда и произошло моментальное зарождение и оформление сетевого протеста: гибкая среда отторгла топорный вброс.

И здесь сыграла вторая черта Фейсбука – социальная агрегация. Фейсбук оказался очень сильным социальным маркером, точкой сбора новой общности, которую называют то "рассерженными горожанами", то "революцией хипстеров" (хотя, честно сказать, настоящих хипстеров разлива LookAtMe что на Чистых, что на Болотной было не густо… да их и в обычной жизни немного), то "креативным классом". Именно "креативным", а не "средним" -- проезжая в субботу утром по МКАДу, я видел, как средний класс массово заруливает на парковки мегамоллов, явно рассчитывая провести там весь день со чады и домочадцы. Эта новая социальная общность дистиллируется в Фейсбуке и опознает себя на площадях. Никогда еще за последние 20 лет, с волшебных трех дней августа 91-го, не встречал я в одном место столько знакомых, близких или просто приятных людей, как на декабрьских митингах.

Вопрос в одном – как эти люди соотносятся с Россией. Вернее так: насколько отличается Россия Фейсбука (она же Россия хипстеров, Россия кофеен, Россия 20 миллионов, у которых есть загранпаспорта) от России "настоящей"… Хотя существует ли она, настоящая Россия или есть только причудливо перемешанные слои: Россия Фейсбука, Россия бюджетников, Россия моногородов... Это очень точно сформулировал сразу после выборов медиа-аналитик Андрей Мирошниченко: "айфон и шансон 4 декабря сгруппировались по-новому: Россия интернетная и Россия телевизорная. Самая большая опасность для гражданского мира заключается в том, что они находятся на одной территории и очень уж противоположны по широкому кругу идеологических, бытовых и эстетических воззрений". Цукерберг против Эрнста, Стив Джобс против Петросяна.

И самое главное: может ли Россия Фейсбука одолеть телевизор? Сломать привычные форматы и сценарии и поставить нынешней власти большой и жирный анлайк, даже если численно эта Россия невелика? Но разве не то же самое произошло 20 лет назад, когда советский городской средний класс, те же 20 миллионов, поднятые Горбачевым и мобилизованные Ельциным, опрокинули СССР? Вопрос не в численности, а в социальной значимости и политическом влиянии. И в плотности связей внутри социальной группы: здесь Интернету нет равных по возможностям самоорганизации, особенно если сравнить его с пассивной атомизированной массой, сидящей перед зомбоящиком.

И вспомним напоследок классиков: "Газета – это не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор". То, что удалось ленинской "Искре", объединившей горстку людей, может быть по силам и сегодняшнему "Фейсбуку".

Может ли "Фейсбук" изменить Россию? Говорим об этом сегодня в "Археологии" с медиа-аналитиками Иваном Засурским и Андреем Мирошниченко.

Не то чудо, что нам под выборы привезли афонскую святыню. На носу выборы, избирателям нужен позитив, а тут такой мощный медийный вброс под патронажем власти. Якунин с РЖД и не на такие подарки раскошелятся к марту 2012 года, может, и Туринскую плащаницу привезут.

И даже не то чудо, что в очереди к Поясу выстояли 3 миллиона человек, и в Москве десятки тысяч по 26 часов стояли на морозе. К очередям мы привычные, очередь – одна из основных форм существования российского общества и гражданского сознания, см. одноименную повесть Владимира Сорокина.

А то удивительно, как этот пояс расколол общество. Дело даже не в пробках – от начальственных кортежей и перекрытий и не такое терпели. И не в чиновничьих вип-пропусках к святыне: очередь у нас не только средство социализации, но и инструмент построения социальной иерархии, деления на толпу и блатных – что за колбасой, что за билетами в Большой, что за благодатью. А в том, что неожиданно большая и социально активная часть общества возмутилась всем происходящим и излила свое негодование в Интернете, развязав с верующими настоящий холивар, священную войну.

Одни называли это флешмобом – другие чудом.
Одни называли это мракобесием – другие возрождением России.
Одни называли это гастролями Мадонны – другие явлением Богоматери.
Одни видели в этом средневековую Россию – другие "параллельную Россию".
И так далее.

Подобную ситуацию сложно представить, скажем, в Италии или Испании, с католическим культом святынь и еженедельными местными праздниками с выносом хоругвей, шествиями и пением. Для одних там это культовое мероприятие, для других культурное, для третьих городской праздник, и никто не жалуется на перекрытые улицы. Наша проблема в том, что мы так и не смогли договориться о месте православия в современном обществе, и в итоге большая часть городского класса (креативные, либеральные, глобализированные продвинутые пользователи) оказались не просто агностиками, атеистами и антиклерикалами, а воинствующими безбожниками, высмеивающими "православие головного мозга". О чем не преминули написать "в этих ваших Интернетах". По моим наблюдениям, Фейсбук голосовал против пояса в соотношении 10:1.

20 лет назад, на закате советской эпохи, все казалось иначе. Только что прошло 1000-летие Крещения Руси, интеллигенция во главе с Лихачевым поворачивалась к Церкви и ждала от нее обновления, новых смыслов, нового пути для России. Многие мои знакомые, и я в том числе, придя из советского интеллигентского атеизма, в те годы крестились. За прошедшие годы Церковь этих людей, по сути, проиграла. Не дала им ни социальной доктрины, ни независимой позиции по отношению к власти и социальной несправедливости, ни малейших попыток модернизации. Второй Ватиканский Собор в православии не состоялся. Была сделана привычная ставка на власть и на бабушку-хранительницу, шипящую на мужчину в шортах и женщину в брюках при входе в храм. То есть, по сути, на то же самое мракобесие.

Работу по обновлению, просвещению, пастырству Церковь заменила простой и удобной верой в чудо, в извечную русскую халяву. Ровно то же самое делали Чумак и Кашпировский, Березовский и Мавроди, а сегодня телевидение, где бессменный король рейтинга – "Битва экстрасенсов". Что вообще сегодня объединяет Россию? Как выясняется, до обидного мало: Первый канал, Пугачева, теперь вот Пояс Богородицы. Власть не дала нам светской идентичности, и на ее месте прорастают квазиязыческие фетиши и ритуалы, далекие как от современного мира, так и от Православия.

История с Поясом ставит диагноз обществу. Это не бесплодие, от которого святыня, по легенде, лечит, а безверие. Только на почве дефицита веры может возникнуть такая истерика в масс-медиа и трехмиллионная очередь к привозной святыне, хотя во многих российских храмах, в той же Церкви Илии Обыденного в квартале от Храма Христа Спасителя, лежат частицы того же пояса. Люди в очереди жаждут чуда и не верят ни власти, ни официальной церкви. Как ни парадоксально, история с Поясом свидетельствует о глубоком кризисе Церкви, которая не может ответить на этот запрос и вынуждена заменять подлинное воцерковление народа медийным шоу с благословения власти.

Конечно же, Пояс очень удобен под выборы, мобилизуя самые базовые инстинкты электората. Так же как и принятие закона о пропаганде гомосексуализма (вот где подлинное мракобесие!), так же как и дешевые патриотические игры с высылкой таджиков из Москвы или идеей предоставления российского гражданства косовским сербам.

Ответом на это может быть только толерантность. Я бы запретил не пропаганду гомосексуальности, а пропаганду гомофобии, равно как и других фобий – исламофобии, таджикофобии, православофобии. Мало ли в обществе идиосинкразий: одних раздражают кавказцы и таджики, других – геи и хиппи, а кого-то, например, раздражают православные. Мы должны быть терпимее ко всем: кто-то хочет стоять 26 часов на морозе в очереди к святыне, кто-то хочет молиться и праздновать в Курбан-Байрам, а кто-то хочет провести гей-парад, чтобы открыто заявить о своей сексуальной ориентации. Это все живые люди, это все проекты идентичности, и настоящее чудо – научиться жить вместе и если не любить, то хотя бы уважать друг друга.

О предвыборных чудесах, вере и мракобесии говорим сегодня в "Археологии" с политологами Михаилом Виноградовым и Александром Ципко. Присоединяйтесь к нам в 20.05

Я вспоминаю свой школьный выпускной. Начало 80х, июнь, Москва. Мы с одноклассниками стоим на берегу реки, напротив того места, где сегодня Москва-Сити, а раньше была промзона – какие-то заводики, склады, трубы, а за ними вдалеке видны высотки, огромный, спящий город. Над этим простором занималась ранняя заря. Все уже было сказано, обещано, выпито, мы молча стояли и смотрели, как занимается утро новой жизни.

И тут одна девочка предложила: "поехали на Красную площадь". На нее посмотрели с недоумением, как будто она явилась с другой планеты. Она и вправду была с другой планеты, прожив много лет в крупной западной стране в качестве дочки советского посла, и вернувшись только к 10 классу. И никому кроме нее не пришло в голову в этот трепетный миг ехать туда, под сень государственных башен, к черным "волгам", мавзолею Ленина и могилам большевиков. Мы тогда так и остались там, на берегу, под пение птиц.

Я очень люблю Москву. Ее бульвары, проспекты, переулки Никитских и звуки музыки из открытых окон консерватории, старые дома на Бауманской и монастыри вдоль Яузы. Но я не могу заставить себя полюбить Красную площадь и Кремль. Любоваться открыточным видом издалека, с Большого каменного моста – может быть, но приходить туда за красотой, покоем, за чувством истории, наконец, я не хочу. Как там, у Венички, во первых строках великой поэмы: "Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже (тысячу раз), напившись, или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало - и ни разу не видел Кремля". Вот так же и я: в своих московских маршрутах Кремль я стараюсь обходить стороной.

"На Красной площади всего круглей земля". Огромность и покатость площади делают ее пригодной для парадов и шествий, для государственных казней и государственных же похорон. Она соразмерна межконтинентальной баллистической ракете, но не человеку. Она пытается казаться городской – все эти "торговые ряды" ГУМа с заоблачными ценами в зеркальных витринах, все эти лубочные катки от Боско и августейшие концерты "Красная площадь приглашает" -- но горожан там по сути нет, а есть лишь толпы приезжих, менты, иностранцы и актеры, изображающие Брежнева со Сталиным. Симулякры истории – такие же фальшивые, как и бронзовый зоопарк Церетели в Александровском саду. У этого пространства нет человеческого измерения – уютного парка со скамейками, узких улочек, как в Пражском Граде, нет соборов, куда можно было бы зайти по случаю и без, затеплить свечку, подать записку. Кремль весь – олицетворение raison d’etat, государственной необходимости. Это не пространство человека, народа, памяти: это пространство власти.

Именно поэтому на Красной площади возникает чувство неприкаянности, нечеловеческого масштаба. Там лежит неупокоенный труп Ленина, там живы тени стрелецкой казни, а в кремлевских коридорах, по многим свидетельствам, появляются призраки Грозного и Сталина и даже остается дымок "Герцеговины Флор" из трубки вождя. Спасские ворота, когда-то открытые для всех (именно через них, помолившись иконе Спаса, до революции заходили в Кремль люди и, взяв бесплатный билет, могли пройти по всем дворцам) при Сталине стали символом неприступности. Кстати большевики, въехав в Кремль в марте 18го, разорили его еще хуже Наполеона, сделав все для уничтожения в нем исторической памяти: было разрушено более половины построек, в том числе Чудов и Вознесенский монастыри, Малый Николаевский дворец. Кремль был стерилизован, избавлен от всяких признаков исторического и человеческого, приспособлен под нужды власти. Именно поэтому там так страшно зимними ночами, при перекрестном свете прожекторов, на ледяном ветру истории.

Есть два типа городов. Город-рынок, возникший в Средневековье, как противовес королевской власти, сформировавший институт гильдии, представительства, независимого третьего сословия, того самого "гражданина", который происходит от слова "град". И город-крепость, который возникает в тени власти, властью контролируется и эту власть обслуживает. Москва, возникшая у крепости в излучине реки, всегда была вторым типом, посадом при Кремле. Вся ее планировка, радиально-кольцевая структура, тяготеет к центру, кольца Москвы – это кольца обороны от внешнего противника.

Жить при крепости неудобно, особенно в 21 веке. Радиально-кольцевая структура хорошо приспособлена под опричные выезды 16 века, но не под миллион автомобилей, отсюда проблема пробок. Большинство поездок в городе так или иначе проходит через центр, так же как до 70% грузов в России проходит через Москву, где находятся все таможенные терминалы: рано или поздно крепость все равно захлебнется в своем желании контролировать все ресурсные потоки.

Жизнь при власти задирает цены на недвижимость и создает всем известные проблемы городского пространства: от перекрытия магистралей до закрытия целых городских кварталов по соображениям госбезопасности. Именно так сейчас для Администрации Президента по требованиям ФСО закрывают целый исторический квартал в Китай-Городе, между Варваркой и Ильинкой, обнося его "Великим китайским забором", по меткому выражению "Архнадзора" и создавая в Москве что-то вроде пекинского Запретного Города, Гугуна. Даже когда власть решает быть ближе к народу и выходит в город, получается конфуз, как было с недавними выездами Медведева на журфак МГУ (где по этому случаю отменили все занятия и не пустили студентов на факультет) и на открытие Большого Театра (в связи с чем полиция прервала репетиции в прилегающих театрах и даже разрушила сценические установки в Малом театре). Казалось бы, ехать из Кремля всего пару сотен метров, но даже тут живое тело города отторгает вторжение власти. "Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь".

Выход один: развод города и власти. Власть не должна более быть главным смыслом и мистическим назначением жизни в Москве. Посад при крепости разросся до того, что крепость стала для него обузой. В современных теориях государственного управления, потеряв свое сакральное начало, власть становится лишь функцией, одним из производств, наряду с заводами или ЖКХ. Производства сегодня выводятся за городскую черту, а заводские цеха подвергаются джентрификации – в них обустраиваются музеи, мастерские художников, университетские кампусы. Промзоны возвращаются обществу.

Точно так же функцию осуществления государственной власти со всеми ее издержками – мигалками, царскими выездами, режимными объектами – надо вывести за пределы города. А Кремль необходимо вернуть народу, нации, обществу. Еще в ноябре 2005 г. Василий Аксенов предложил в интервью "Ведомостям" проект очищения Кремля. "Там нездоровая аура, там не надо сидеть президенту и администрации. Там нужно сделать музей веков, музей русской истории. Кремль должен быть культурно-исторической мемориальной зоной".

Кремль можно превратить в прекрасный исторический парк, все ворота которого будут открыты 24 часа в сутки, как в Старом городе Иерусалима. Туда можно будет прийти ночью на романтическое свидание, потрогать древние стены, посидеть у Красного Крыльца, прогуляться с девушкой после дождя по высокой набережной, подобно Сталину с Ворошиловым на известном полотне Герасимова… Те же "Ведомости" в недавней статье предложили и других кандидатов на музеефикацию: здание ФСБ на Лубянке, кабинеты, коридоры и подвалы которого должны стать частью грандиозного мемориального комплекса, посвященного памяти миллионов жертв репрессий советского режима, от простых крестьян до сталинских маршалов. Одно из зданий Генпрокуратуры на Большой Дмитровке — также возможный музей, это дом столичного генерал-губернатора Дмитрия Голицына. Еще одно потенциальное музейное помещение — здание Госдумы, которое было построено в 1932-1935 гг. для Совета народных комиссаров и где затем размещался Госплан, — это было бы лучшее место для музея плановой экономики. А, скажем помпезное здание Белого Дома у Москвы-реки прекрасно переоборудуется под трехзвездочный отель, учитывая дефицит гостиниц в столице накануне проведения Чемпионата мира по футболу в 2018 г.

Куда же денется власть? Проектов множество, от последнего плана по расширению Москвы, согласно которому городок власти можно обустроить где-нибудь за Бутово или на месте завода в Баковке, поближе к аэропорту "Внуково". Можно переосмыслить пространство власти в евразийском ключе, разместив новую столицу где-нибудь в оренбургской степи, откуда правительственные кортежи будут ездить с мигалками в гости в братскую Астану. Но больше всего мне нравится проект студентов МАРХИ, который я видел недавно на конкурсе студенческих работ, проводившемся Музеем Архитектуры. Назывался он как-то вроде "Мобильное правительство" и был основан на хорошо известном российском феномене (прекрасно обыгранном в недавней песне Макаревича про Холуево): повсюду, куда приезжает начальство, резко улучшается жизнь. Студенты предложили построить передвижной модуль правительства на платформах литерного поезда. Разъезжая по стране, поезд нес бы над собой облако благодати, и всюду, где он ездит, само собой становилось бы лучше.

При этом возвращаться поезду в Москву вовсе не обязательно.

О том, чем является Кремль для Москвы, об отношениях города и власти говорим сегодня в "Археологии". Наши гости – Наталья Самовер, координатор общественного движения "Архнадзор", и Максим Трудолюбов, редактор отдела комментариев газеты "Ведомости". Присоединяйтесь к нам в 20:05.