В столице официально открыт сезон любви к Москве. Грядет очередной надуманный праздник, День Города, когда большинство знакомых мне москвичей почему-то стремится из этого самого города убежать. Подальше от толпы, гуляющей под Кадышеву между лужковских балаганов с ряжеными и единороссовских митингов с ветеранами. Хотя в этом году размах гуляний возле мэрии подсократили в связи с пожарами минувшего лета, "на районах" будет все, как прежде.

В аккурат под День города, 2 сентября, на экраны выходит кино под названием "Москва, я люблю тебя" -- клон парижского и нью-йоркского альманахов, сборник из 15 киноновелл про любовь к Москве. Фильм получился таким же странным и умышленным, как праздник, к которому он приурочен, как гипсокартонные фейки Храма Христа Спасителя, Манежа и Военторга. В нем много новой русской фактуры – дорогих машин, оружия, фотомоделей, много пафосных мест новой Москвы – ГУМ, Рублевка, церетелиевский памятник Петру, много денег, глянца и мелодрамы, но в нем очень мало любви к городу – той любви, что освещала "Я шагаю по Москве", "Три тополя на Плющихе" и "Покровские ворота". Хотели сделать по-настоящему, как у родителей, а вышло по-современному: модно, картинно и картонно. То ли "Старые песни о главном", то ли новое издание фильма "Жара", неряшливой попсовой комедии о лете в Москве, которая промелькнула на экранах года три назад и сгинула в небытие.

Можно, конечно, сказать, что поколение режиссеров-детей далеко не дотягивает до московских шедевров своих отцов – ни по части профессионализма, ни по части искренности. Хотя – есть в этом фильме и Иван Охлобыстин, и Максим Суханов, которые подтверждают свой класс. И проблема даже не в искренности – наверное, можно искренне восхищаться ночной жизнью или крутой тачкой. Дело в том, что любить Москву становится все труднее и труднее. По-настоящему сильные новые фильмы о Москве полны безысходности, как, например великолепный "Шультес" Бакура Бакурадзе, фильм о воре-карманнике с амнезией, снятый на московских рынках и окраинах, или по-детски наивная, но оттого не менее трагичная "Русалка" Анны Меликян – о любви и смерти провинциальной девочки в Москве.

Любовь к Москве была общим местом русской культуры – от хлебосольства дядюшки Гиляя до советских мифов о лучшем городе на земле. Но что-то случилось по пути от счастливого детства к дикому рынку. Город стал терять человеческое измерение, свою неправильность, домашность, кривизну. Исчезли подворотни: их перекрыли шлагбаумы с охраной. Исчезли голубятни: вместо них открылся шиномонтаж. Исчезли лавочки с домино: их завсегдатаи спились или были расселены в Марьино и Капотню, где обратно же спились. Исчезли сами дворы: их отдали под точечную застройку, стена в стену, окно в окно. Исчезли булочные: вместо них появился хлеб из ларьков и супермаркетов, в целлофановых пакетах. Исчезли старики: им не место в новой Москве, и на бульварах прописалась пивная гопота. Исчезли тротуары: их перегородили мраморные крылечки, цепи и автомобили; редкие прохожие теперь жмутся по стенам. Исчезли Патриаршие, Остоженка, переулки Арбата: банковские офисы и элитное жилье выдавили из них последние признаки жизни, и остались лишь мрачные охранники между гранитных цоколей. Из города исчезли корни, память, гений места.

Исчезли москвичи. Героем дня стал приезжий, настало время мигранта – от дворника до директора банка. Москва превратилась в вокзал, в транзитную зону, где временно задержались пассажиры по пути из Нового Уренгоя в старый добрый Лондон, в серую массу, проплывающую за тонированным стеклом лимузина по дороге со Старой Площади на Новую Ригу. Москва перестала быть Городом и стала функцией нефтяной трубы. Здесь многим можно пользоваться (есть такая телепередача "Москва. Инструкция по применению"), здесь многому можно удивляться, но тут остается все меньше  того, что можно любить. Пока я пишу эти строки, на сайте Финам FM идет голосование "Любите ли вы Москву", и половина отвечает "нет". По статистике большинство респондентов сами из Москвы. Двадцать, тем более 30-40 лет назад, такой ответ был бы немыслим, любовь москвичей к Москве была аксиомой – а теперь она стала симулякром, легендой, которую нужно поддерживать при помощи надуманных праздников и оптимистичных фильмов на заказ.

Москву иногда сравнивают с Нью-Йорком – мировые мегаполисы, столицы не стран, но континентов, они чем-то похожи по энергетике и силе притяжения, по неостановимому ритму 24/7, по густому воздуху соблазнов и возможностей, которые ждут за углом. Но вот парадокс: за последний век они словно поменялись обличьями. Нью-Йорк, бывший Городом Желтого Дьявола, хаотичным нагромождением небоскребов, среди которых неуютно ежились Горький и Маяковский, Ильф и Петров, и Вилли Токарев чувствовал себя "маленьким таким" -- этот апофеоз бездушия за последние 20-30 лет превратился в живое, человечное, демократичное и весьма пригодное для жизни место с парками и белками, маленькими кафе и блошиными рынками, уличными фестивалями и старожилами кварталов. Москва же ровно за те же самые годы из широкой, хлебосольной столицы превратилась в жесткое роботизированное пространство по производству денег, потеряла лицо и душу. Нью-Йорк совладал с рынком, Москва не смогла. Наверное, не хватило силы корней.

Впрочем, корни – не самое главное, важнее умение возрождаться, прорастать из-под асфальта. Москва – это не священная книга, а палимпсест, текст, который стирается и пишется по новой на том же листе, слой за слоем. Москва ломается, горит, опустошается, но каждый век изобретает себя заново. Она справилась с монголами и поляками, с опричниками и большевиками, с наполеоновским пожаром и сталинской реконструкцией, справится она и с властью банкиров, нефтяников и временщиков, с нашим смутным безвременьем. И подъезжая на поезде к столице, стоя в коридоре вагона, мы будем смотреть, как пролетают за окном дачные платформы и городские окраины. В этот момент проводник включит по трансляции давно забытое "утро красит нежным светом", и губы сами прошепчут в стекло, расчерченное штрихами дождя: Moscou, je t’aime, я люблю тебя, Москва.